Красная тесьма в твоих волосах

      Раздавался быстрый топот детских ножек в огромных покоях. Босые ступни шлёпали по разорванным циновкам — звук метался от стены к стене. Резвое тельце метнулось в сторону, замерло, снова побежало... Нужно укрытие. Длинные шторы с облаками, вышитыми золотом, отпали сразу — слишком очевидно.       Мальчик замер около сломанной кровати, с которой упало скомканное одеяло. На ложе много красных непонятных разводов. Сладковато-солёный запах ударил в нос, и Такемикадзучи в ужасе отшатнулся.       Насупившийся ребёнок осторожно обходил щепки, острые осколки вазы и других стёкол, приближаясь к расписанной облаками осиирэ. Мялся несколько секунд, но крики за комнатой быстро привели в чувство, и он распахнул двери, забираясь глубже в сборище футонов, полотенец, одеял, подушек и пыли. Дойдя до дубовой стенки, ребёнок укрылся накрахмаленными тканями и тихо-тихо дышал, через раз.       Уже ближе слышался шелест платья и чей-то возглас, вот-вот откроются двери покоев. Мальчик зажмурился.       — Молодой господин, где вы? Такемикадзучи-сама, выходите. Не бойтесь меня, я ругать вас не буду.       Ласковый и сладкий голос, словно мёд. Он убаюкивал и призывал показаться, подать голос на мольбы. Такемикадзучи лишь сильнее зажал ладошками рот и вжался в стенку так, что лопатки заболели.       Голос пробурчал: «Может быть он застрял и не может выбраться, а позвать робеет». Тень метнулась к полкам, зашуршала у кровати. Рыскала, словно пёс охотничий. И вдруг всё прекратилось. Такемикадзучи, не дыша, вслушивался в тишину.       Прошло несколько долгих минут. Такемикадзучи выбрался из кокана — и тут же тёплые руки сомкнулись на нём.       — Пусти!       — Наконец-таки я нашёл вас. Зачем вы прятались, молодой господин? Тут опасно и грязно. Ещё занесёте в кровь заразу, и что же нам прикажете делать?       — Пусти!!! Отпусти меня сию же секунду! Поставь меня на землю, глупый слуга! Немедленно! — извиваясь, брыкаясь закрытыми глазами, вопил Такемикадзучи.— Пустиииии! Его не выпустили. Напротив — прижали ближе, мягче. Пришлось открыть глаза и посмотреть на эту вопиющую наглость.       — Молодой господин, если вы успокоитесь и прекратите меня бить, то я поставлю вас на пол, — обходя мусор и стекла, предложил белокурый мужчина.— Как вам такая идея?       Бог не спешил отвечать. Он рассматривал алебастровое лицо. Каре-серые глаза, в которые нежно серебрились искры. Повертевшись и заметив, что новый знакомый был без красных пятен на одежде, бог успокоился, перестав напоминать ёжика в воде. Такемикадзучи уже открыл рот, чтобы важно согласиться... но его аккуратно опустили на чистую белую циновку. Бровки взлетели вверх в немом вопросе.       — Молчание — знак согласия, запомните это, хозяин, — прошептал слуга. Губы его дрожали от сдерживаемой улыбки.       — Ты смеёшься надо мной?! Да как ты смеешь! — топнула босая ножка. — Негодник!       — Что вы, молодой господин. Я не смею и думать о таком. Просто, у вас на голове сущий хаус: узелки, пыль, а многие волосы в разные стороны. Растрепалась ваша прическа, вы позволите её исправить? — слуга медленно достал красную веревку из синих хакам.       Опять этот голос, будто колокольчика. Добрый взгляд. Вот как тут отказать? К тому же волосы постоянно падали на глаза, так что ничего не видно. Солома в волосах колола. Поджав губки, Такемикадзучи небрежно хмыкнул и повернулся спиной.       — Я благодарен господину за оказанное доверие. Пальцы коснулись волос.       Такемикадзучи вздрогнул. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но позвоночник прострелило до самых пят. Чужие пальцы осторожно разбирали прядь за прядью, и от каждого движения по коже головы разбегались мурашки. Такемикадзучи хотелось отдёрнуться. Но тело почему-то не слушалось — приклеилось к циновке. Запах чего-то свежего стал ближе. Летняя сладость просачивался в нос, в горло. Веяло чем-то до отвращения безопасным. Бровки цвета угля сошлись на переносице. "Вот пристал! То покажись, то волосы изволь потрогать, что это ещё за хамство?! Присосался, как пиявка". Низкий голос Киуна раздался у самого уха.       — Но мой хозяин так и не ответил на вопрос.       — Я... — голос дал петуха. Такемикадзучи быстро прокашлялся. — Там было грязно. И всё красное. И пахло отвратно...они жутко кричали... Такемикадзучи дёрнулся, отдвигаясь от рук.        — А как тебя звать? Или Бака — это твоё имя, мм?       — Личное имя — Ки, имя формы — Оу. Зовут Киун, — слуга развернул бога к себе лицом и поправил шелковистую чёлку. — Ну, вот и всё.       — Как я? Хорошо получилось? — пальчики аккуратно ощупывали волосы. — Пф, ты просто сделал две завязки! Так, что я красивый?       — Вы прекрасны.       Такемикадзучи не понял, почему резко стало не хватать воздуха, а щечки начали пылать, когда он посмотрел на лучезарную улыбку напротив. Наверняка, этот плут над ним шутит! Руки в боки, негодующий до глубины шепот:       — Чего искал, Киун?       — Господину нужно вернуться и выслушать объяснение слуг.       — Хм.       Белокурый почти вышел из покоев, когда заметил, что нет никакого шевеления сзади. Обернувшись, он увидел: среди грязи, щепок, обвалившейся позолоты и крови стоял ребёнок и молча плакал.       — Молодой господин, вы поранились? — приподнимая лицо бога, спросил побледневший слуга.       Киун уже стоял на коленях рядом.       — Нет, я не хочуууу туда идти!       — Не волнуйтесь, я буду возле вас, — нежно обнимая, словно хрусталь, прошептал в самое ушко Ки.       Шинки подхватил бога на руки и понес через ворох опасных препятствий для маленьких босых ножек. Заверение, что рядом с ним будет Киун, умиротворяюще подействовали на Бога грома. И он удобнее расположился, утыкаясь влажным носиком в шею слуги, вдыхая запах маттиолы.       Когда же они дошли до места, то Киун услышал под ухом мирное посапывание.

***

      "Глупый, глупый, глупый Киун! Всё из-за него! Чтобы им всем пусто было. Ненавижу!" Мысли сплетались в тугой колючий клубок. Бог мчался по коридору, не обращая внимания на окрики слуг и нарастающую бурю. А ведь всё начиналось так хорошо. Теплый летний день с освежающим ветерком. Праздник! Веселитесь и наслаждайтесь жизнью. Но нет, нужно было затащить бога в душную комнату и заставить выполнять нелепые упражнения.       Такемикадзучи нырнул в тень соснового леса, прячась в кустах белой камелии и в шуме крон. Он затаился. Однако укромное место, как всегда быстро обнаружила белобрысая катастрофа. Может у шинки третий глаз?       — Такемикадзучи-сама, что вы устроили? Как вы могли так поступить?       Бог развернулся и поднял голову на разочарованный возглас и тут же отвёл взгляд.       — Ой, да ничего такого страшного не произошло! Киун, ты драматизируешь, — бог сжал промокшие рукава суйкана.       — В таком случае зачем вы решили сбежать из зала и спрятаться здесь? — Киун медленно приблизился. Такемикадзучи почувствовал, как внутри поднимается волна горячего возмущения. "Конечно, Киун уже всё решил для себя. Конечно, он осуждает"       — Так получилось! Да и ты должен гордиться: я выполнил все поручения Старших. Ты ведь этого хотел? — последние слова бог почти выплюнул.       Такемикадзучи замер, поджав под себя ноги. Шорох белых тканей — Киун тяжело опустился рядом, и даже вопль ветра не смог скрыть этого. Сердце бога заколотилось. Первые, пока ещё редкие капли дождя застучали по листьям.       — Так получилось? Моё желание? Да, вы смеётесь надо мной. Чем же я заслужил такую немилость, хозяин?! Голос Киуна надломился. Такемикадзучи поёжился и виновато пробурчал, всё ещё разглядывая свой помятый суйкан:       — Киун, да ладно тебе, весело было.       — "Весело", что вы понимаете под этим словом? Стрелять в Секиуна-доно? Побить других старейшин? Сломать нос Секиуну-сану? — теплые пальцы осторожно взяли мальчишескую кисть — влажную, продрогшую — и потянули, призывая посмотреть в глаза.       — Когда ты так описываешь события, то они и правда смешн.. Такемикадзучи заставил себя взглянуть на шинки — и слова застряли в горле. Лицо Киуна было измученным, серым в сумерках леса. Одна тусклая, усталая пустота. У Такемикадзучи сжалось где-то под рёбрами. Показалось: ещё немного, и слуга покачает головой. Откажется. Уйдёт.       — Секиун просил продемонстрировать мои навыки, верно? Вот: пока он ходил, я четыре раза выстрелил в его чиновничью шапку. Движущийся маленькая мишень! И я ни разу не промазал,— слова сыпались быстро. — Разве это не свидетельствует о моём мастерстве? Сейчас я понимаю, что Старшие не ценят искусство, включая тебя!       — Вас не смущает, что там были мишени специально для этого. И это не другие слуги! — Пальцы, всё ещё сжимавшие кисть Такемикадзучи, вдруг ослабли. Рука Киуна соскользнула и легла на колено, сжавшись в кулак. — Мишени были напротив вас, но вы развернулись и самовольно решили стрелять по Старшим. Зачем?       — Я думал, это их сильнее впечатлит… — голос упал почти до шёпота. — И я не ранил никого из лука…       — Неужели вы правда не чувствуйте разницы? Киун не отводил взгляда, но смотрел словно сквозь ладони Такемикадзучи. Капельки дождя скатывались по чужим скулам. Где-то над лесом снова заревел гром — ближе, чем прежде.       — Пока ты бегал около Секиуна, чтобы он не подобрался ко мне. Эти гордецы, не оценившие мою работу, решили отобрать у меня лук! Заметь какая хитрая тактика: нападение с двух флангов и разрушение боевого снаряжения. — бог нервно махал руками и изображал две линии. — И дабы выйти в этой битве победителем, нужно было давать отпор, а не стоять столбом. Отступать некуда. Я действовал наверняка...Они так гневались... Бог замолчал, ожидая хоть какой-то реакции. Киун оставался неподвижным. Ни кивка, ни усмешки, ни укора. Только дождь барабанил по листьям громче. У Такемикадзучи похолодело в груди. "Он не верит"       — Что тут непонятного? Я защищался! — голос сорвался выше, чем хотелось. — Их было много, а я один! Если бы они отобрали лук, что бы я делал? Что бы они сделали со мной?!       — Зачем вы второй раз ударили Секиуна, когда он уже отпустил вас? Старшие не желают вам зла. Киун сидел рядом — на расстоянии вытянутой руки — и одновременно далеко. Будто всё, что говорил Таке, стекало по Ки, как вода по камню. Он смотрел на бога и по-прежнему видел в его действиях дерзкий и жестокий каприз. Такемикадзучи хотел объяснить. По-настоящему. Но слова не шли. Они застревали в горле, как рыбьи кости, и вместо них наружу вырвалось совсем другое:       — А зачем ты вообще меня туда потащил?! Глупо. По-детски. Несправедливо. Но это было единственное, что он мог сейчас сказать. Ветер стал резче. Он забирался под промокший суйкан, выстуживал плечи, шею, спину. Такемикадзучи мелко задрожал. Зубы едва не стучали. Земля под ними совсем промокла, и скоро дождь примется хлестать всерьёз.       — Молодой господин, ваша выходка перешла все границы. Я даже не знаю, что делать… — Киун напряжённо оглянулся назад, в сторону храма. — Мы сейчас же идём обратно и будем извиняться. «Мы». Он сказал «мы». В груди ослабла тугая пружина, о существовании которой Таке и не подозревал.       — Хорошо-хорошо, как скажешь, Киун. Только заплети мне волосы. Секиун испортил. Пожалуйста, — шмыгнув носом, добавил Таке.       Такемикадзучи развернулся. Мокрые холодные волосы освободились от остатков причёски и упали на лоб, на шею. А потом их коснулись тёплые пальцы. Киун распределял пряди — неторопливо, бережно. Скрутил, стянул красной тесьмой… и вдруг снова развязал. Такемикадзучи непонимающе замер. Мокрые пальцы скользнули по виску, убирая волосы с лица. Затем слуга разделил пряди на три части и начал плести косичку — туго, но не больно. Каждое движение отдавалось в кожу головы лёгким теплом. Пахло дождём и маттиолой.       Бог молча принял протянутую прядь своих волос, чувствуя, как руки слуги натягивают другую, аккуратно заплетая. Дыхание само собой выровнялось. «Не ушёл», — продолжало стучать в висках. — «Не ушёл».       — Мне вас понести на спине или вы пойдёте, облокотившись на меня? У вас ступни в крови, вы на стрелы наступили, когда убегали, — голос Киуна теперь звучал мягче. Он опустил руки на худые плечи. Таке только сейчас почувствовал боль. Мокрые порезы саднило.       — На спине. Забравшись на Киуна, перепачкав тому всё нóси, Такемикадзучи обхватил его плечи и уткнулся носом в мокрые шелковистые волосы. Маттиола. Стойкий запах, не смыл даже дождь. Где-то вдалеке снова проворчал гром. Крупные капли тяжело забарабанили по листьям, по плечам, по спине. Но было уже всё равно.

***

Киун дал клятву. Ки перечел Секиуну. Ки защитил от Секиуна.

      Если бы это утверждения озвучили Такемикадзучи в детстве, в отрочестве, да хоть час назад, то он бы не поверил ни единому слову. Однако, всё это правда. Сладкой, с привкусом соли.       Это было его мечтой, это было его наивной фантазией. Поэтому хотелось бесконечно плакать и кричать. И целовать.       Сминать сухие губы Такемикадзучи бы не посмел. И не потому, что рядом стоял Лжебог со своим Благословенным — на них ему плевать. И не потому, что не умел. Он бы целовал кисти рук, как бабочка. Осторожно задевал бы крылышками тонкие пальцы, не смея поднять взгляд, сгорая от смущения. Но даже этим чаяньям не суждено сбыться. Никогда. Бог знал, как его видят любимые глаза. Мальчишкой. Капризным ребенком. Тем, кого нужно оберегать, наставлять, журить, но не тем, к кому можно прикоснуться иначе.       И дело заключалось не в изначально расставленных ролях, ни в божественной природе. Киун сам провёл черту — раз и навсегда. Господин и слуга. Киун не позволял себе лишнего: взгляда, прикосновения, слова. Лишней мысли. Киун всегда сознательно отступал. Старейшина, одним словом.       И от этого Такемикадзучи было ещё больнее. Иногда Такемикадзучи действительно забывал, кто его Ведущий. Позволял теплу чужих ладоней на своих плечах обманывать. Проникнутся чувствами к палачу, до чего нелепо... Бог не сломается из-за какой-то глупой привязанности.       Он стоял и смотрел перед сквозь Киуна. В висках колотилось. Тысяча двести лет. Тысяча двести лет Киун находился поодаль и молчал. Кивал Секиуну. Поддакивал. Вставал на его сторону. Соглашался. А теперь, когда всё уже перегорело в золу, Киун вдруг набрался смелости.       — Хотел посмотреть, что будет, веди я себя более напористо.       Киун еще и улыбается. Такемикадзучи медленно, очень медленно сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Мышцы на скулах заиграли. Сейчас хотелось выплеснуть пар, но бог злосчастья опять бычит и требует спасти горе-героиню. Такемикадзучи знал, что спасти её уже ничего и никто не сможет. Только казнь.       — Киун, заплети. Нельзя появляться перед войском в таком виде. — дергая за рукав шинки, бубнил бог грома. — Давай, шевелись!       Проводник шелестел позади. Молча приблизился к развёрнутой, ждущей спине — Таке чувствовал его дурацкую улыбку затылком. Шинки собирал черный океан волос, осторожно завязывая красной тесьмой. Такемикадзучи прикрыл глаза. Пахло маттиолой. Когда всё было готово в наилучшем виде, Киун опустил ладони на крепкие плечи.       — Приди, Оуки!       Господина обвила золотая молния, охраняя. Ругань, звон мечей, крики боли не способны были заглушить тихие потрескивания желтой ниточки, что кружила вокруг.

***

      В храме Касиму-Дзингу существует три константы: Бог грома вспыльчив, свиреп и резок, в покоях Такемикадзучи пахнет маттиолой, касаться волос Бога может только Киун.