Дар или проклятие

Эйгон помнит начало его конца, когда его накрыло впервые — точно бурное течение потянуло за собой, вынуждая сдаться — он проснулся глубокой ночью с застывшим на губах беззвучным криком и бешено бьющимся сердцем. Днем матушка предостерегала, что он станет главной угрозой для Рейниры, а ночью Эйгону снилось, как Санфаер пожирал ее тело. Даже проснувшись, он чувствовал запах горелого мяса, а в голове набатом, точно ударом молота по наковальне, повторялся ее крик. Эйгон успел только вздохнуть, прежде чем его вырвало. После он заплакал от страха и непонимания, перебудил стражу и слуг, потребовал отвезти его к маме. Однако она не смогла помочь ему ни тогда, укачивая в своих объятиях, ни потом, когда Эйгону приснился Эймонд с одним глазом, ни после, когда он начал видеть все это не только ночью во снах, но и днем. Стоило только здоровому отцу обратиться к нему, как перед глазами мелькало его полусгнившее тело, на полу в детской играли его еще не родившиеся дети, а в каждой чаше чувствовался сладковато-губительный яд. Эйгон думал, что проклят, что это наказание от богов, что он превратится в Хелейну — начнет говорить бред не к месту и играть с насекомыми. А потом случился Дрифтмарк. Эйгон с безнадежным пониманием смотрел на Эймонда, которому зашивали рану на лице, на обезумевшую от горя и равнодушия короля мать, на Люцериса со сломанным носом — и задыхался, точно невидимая веревка обвязала его шею и тянула на дно. Отец рассказывал ему, что сновидица Дейнис из их рода увидела пророческий сон о гибели Валирии, что благодаря ей Таргариены — единственные драконьи всадники — смогли выжить, что ее дар привел их к власти и славе, что силы эти могут передаваться потомкам; однако все, что передалось Эйгону, даром назвать было нельзя. Справляться помогал алкоголь — с ним видения становились размытыми. И вот, казалось, стена перед ним покраснела от пролитого вина, а не крови погибшего сына (его еще нет, Эйгон постоянно забывал об этом). Секс, наоборот, делал все только хуже — краткое наслаждение смешивалось с видениями о безрадостной судьбе шлюх. А Эйгону и так хватало в жизни жестокости. Он не хотел смотреть, как очередная девушка умирает насильственной смертью. Но самое главное — Хелейна знала обо всем. Эйгон пришел к ней однажды ночью, настолько пьяный, что еле мог стоять на ногах, и передвигался, оперевшись о стену — зато в голове была блаженная пустота. Он упал на колени перед Хелейной, подполз и положил голову на ее ноги, прикрыл глаза, наслаждаясь мягкостью и плавностью тела своей будущей жены. Эйгон не мог вспомнить, объявили ли уже об их помолвке или только объявят? Явь и видения слились в невообразимое нечто, и он часто даже путал день с ночью. — Как ты живешь с этим? — пробормотал Эйгон, еле ворочая пьяный язык, — как ты не сошла с ума? Ее пальцы ласково перебирали его коротко остриженные кудри, пока она думала над ответом. — А кто сказал, что я не? — привычно мягко произнесла Хелейна, и Эйгон не смог подавить вырывающиеся наружу рыдания. Он хотел сказать ей многое (наши дети умрут, наши братья умрут, мы умрем, один за другим, и ради чего), но так ничего не произнес. Только плакал на ее коленях, пачкая золотистый подол платья слезами, а затем уснул, сморенный алкоголем, ее пальцами в его волосах и непомерной усталостью. Снилась Эйгону в ту ночь их свадьба. Так длился день ото дня, точно проклятый круг сансары уничтожал его изнутри — во взгляде вечно-печальных глаз мелькала немая мольба о спасении, но никто не замечал ее, кроме такой же беспомощной Хелейны. А потом случилось слушание о наследнике Дрифтмарка. Эйгон впервые за много лет встречает племянников Стронгов-Веларионов, старшую сестру и дядю. Рейнира напряженно смотрит на десницу, Деймон обманчиво расслаблен и спокоен в противовес всем остальным, Люцерис же кидает испуганные взгляды на Веймонда и всеми силами старается не смотреть на напряженного Эймонда. На мгновение его карие глаза встречаются с фиолетовыми глазами Эйгона — и в шоколадной радужке племянника он видит море. Предсмертный крик дракона закладывает уши, и Эйгон, собирая волю в кулак, заставляет себя замереть на месте. А хочется согнуться, исторгнуть на каменный пол завтрак, но он жмурится, борясь с приступом тошноты. Хелейна дрожит рядом, будто что-то видит, точно видит — интересно, что именно и из-за кого? Из-за Деймона, который подошлет к их детям убийц? Или из-за Люцериса — Эйгон помнит, что с него все начнется. Бойня, смерть, пламя, кровь. Бедный мальчишка, вынужденный погибнуть в пасти Вхагар, а затем упокоиться в морской пучине, как истинный, кровнорожденный Веларион — Эйгон утыкается взглядом в пол и жалеет, что не может выпить прямо сейчас. На семейном ужине он исправляет эту досадную ошибку. Эйгон пьет алкоголь словно воду — он путник, который никак не может утолить жажду. Старшая сестра сидит на другой стороне стола, но Эйгон чувствует от нее запах паленой плоти — Рейнира мягко улыбается и смеется, даже не догадываясь о своей судьбе. Эйгон не знает, как он находит в себе силы смотреть на нее с бесстрастным выражением лица, и знать при этом, кто именно отдаст приказ убить ее на глазах у сына — так что Эйгона трясет, и он пьет, пьет, пьет. В голове от обилия людей мелькает так многое, что ему только и остается, что пытаться растворить это в алкогольном дурмане. Эйгон знает, как закончится этот ужин, видел до малейших деталей и танец Джейса с Хелейной, и уход отца, и тост Эймонда, и драку, так что он не обращает внимание на происходящее, на лживое примирение матери с Рейнирой, на слова отца о его горячей любви к ним всем — только пьет и теряет счет времени. В зал заносят запеченную свинью, и Эйгон знает, что дальше будет… ….алкоголь поднимается к горлу комом, и его рвет. Матушка причитает и одновременно кричит, Хелейна застывает каменным изваянием, кто-то зовет мейстеров. Скандал так и не случается. Ночью, выслушав уже привычные матушкины речи о том, что он ужасный сын, который не может даже отужинать без эксцессов, Эйгон узнает, что племянники остались в замке. Так не должно быть. Не должно. Сердце начинается колотиться как сумасшедшее, страх сковывает тело, на спине выступает холодный пот. Эйгон напуган. Такого не было в видениях, такого не должно было случиться! После ухода матери в комнату вбегает Хелейна, что для нее, размеренной и медленной, не свойственно — глаза сестры широко раскрыты, волосы спутаны, будто кто-то тянул их и пытался вырвать. Она хватает его за руку и впивается ногтями, точно паук ловит муху в свои сети. Эйгон судорожно вздыхает и не отводит от нее напуганный взгляд. Хелейна боится тоже — зрачки ее расширены настолько, что почти закрывают собой всю фиолетовую радужку. — Так не должно быть, — повторяет его мысли она, и раскачивается из стороны в сторону подобно змее. Никто из них не пробовал до этого дня что-то изменить в будущем. На секунду Эйгон представляет взрослого Эймонда с двумя глазами и чувствует горечь. — Но это случилось, — возражает он, — а, значит… — Ты не понимаешь, — прерывает его она, голос ее похож на шипение змеи, — то, что предначертано, все равно случится. Ты просто оттянул их смерти, попросил у судьбы непомерную цену за лишние мгновения вместе. Но что, если в конце тебе будет нечем платить? Его конец скрывается на дне чаши, полной вина, яда и горечи, конец Хелейны полнится свободой от всего и ветром в волосах, пустотой в глазах и ежесекундной болью от прикосновения тела с холодной землей. — Как будто до этого мне было чем, — устало отвечает ей Эйгон. Хелейна молчит. Ее фиолетовые глаза наполняются влагой — крупные слезы катятся по бледным щекам. Сестра похожа на сумасшедшую — она и так безумна — и сердце Эйгона сжимается от жалости. Все когда-нибудь ломаются, кто-то раньше, кто-то позже, кто-то с криками и истерикой, а кто-то так — тихо и безмолвно. «Я устала нести эту ношу», — читает он в искривленных губах Хелейны, ее глазах и мокрых дорожках слез на щеках, и потому притягивает к себе, заключает в объятия. Ноша у них одна на двоих. Первые изменения происходят уже на следующее утро — отец не умирает. Король Визерис Первый, прозванный подданными Мирным, остается жив несмотря на свое здоровье — точно оставшаяся в столице дочь возрождает в нем новые силы для борьбы со смертью. Эйгон должен испытывать зависть — отец не стал бы отстаивать права его и его детей перед всеми даже когда был в лучшей форме, чем теперь — но он занят собственными мыслями. Эйгон все еще видит все, что видел раньше, но часть видений либо рассеивается подобно дыму, либо наслаивается друг на друга. Его с Хелейной коронуют в Драконьем Логове — матушка ласково называет дочь королевой, а его мягко целует в лоб. Эйгона объявляют Вторым своего имени, королем андалов и первых людей… Нет. Эйгон потеряно бродит по замку, пока Хелейна — принцесса Хелейна — отказывается выходить даже на семейный завтрак. Эйгону не позволена такая милость, как остаться одному в полумраке своих покоев — матушка заставляет его прийти на завтрак, принести извинения Рейнире и ее семье и лишает алкоголя. — Прошу, не опозорь меня хотя бы сегодня, — просит она, недовольно поджимая губы. Эйгон исполняет ее волю, пусть извинения и получаются неискренними. Его больше волнует, как обходиться дальше без вина, так и без привычного мира, выстроенного за долгие годы. Разум молчаливо воет, пока по телу проходит волна дрожи. Эйгон приваливается к стене в одном из коридоров и жмурится. Все, что он хочет сейчас, что хотел всю свою жизнь, начиная с того первого проклятого сна — умиротворение да забытье — издевательски ускользает от него раз за разом. До ушей Эйгона доносится лязг мечей. Надо же — он и забыл, что отсюда отлично просматривается тренировочная площадка. Матушка раньше часто стояла здесь и наблюдала за тем, как сир Кристон объяснял им основы боя. Эйгон открывает глаза и поворачивает голову в сторону источника звука. Перед его взором открывается танец мечей — принц Эймонд против сира Кристона. Эйгон следит за их боем, пережидая очередной приступ дрожи. — Впечатляет, — раздается рядом голос. Эйгон скашивает глаза — ну надо же, племянник. — Люк. В глазах Люцериса — по-прежнему — море. На губах его застывает уже привычная ехидная улыбка, и Эйгон на самом деле рад, что не ввязался с ним вчера в драку. — Выглядишь паршиво, — замечает его состояние Люк. Эйгон не отвечает на его слова, обращает взор на тренировочную площадку. Эймонд выигрывает, умело и ловко отражая каждый удар королевского гвардейца. Он упорен, этого отрицать нельзя — Эйгон должен бы чувствовать зависть за то, что Эймонд обходит его почти во всем (кроме времени рождения), но чувствует вместе этого внутри себя ростки сожаления. Рана брата определила его дальнейшую судьбу, безрадостный конец, и Эйгон знает, что ему будет больно пережить это, несмотря на все попытки испортить отношения с Эймондом. Люцерис делает шаг вперед, вставая напротив него. — Я принес тебе кое-что, — говорит он, — знаю, что королева запретила, но… Он не заканчивает речь — вместо этого достает спрятанную за пазухой бутыль. Эйгон мгновенно понимает, что это, забирает и подставляет к губам — на вкус вино средней паршивости, но становится легче. Мир трясется уже не так сильно. — К чему такая щедрость? — интересуется, отрываясь от желанного вина, — тебе стало меня жаль? — Если бы ты вчера не испортил ужин, это сделал бы Эймонд из-за меня, — поясняет Люцерис с неохотой, — не надо было мне смеяться над свиньей. Эйгон хмыкает, вытирая рукавом капли вина с губ. Шутка была смешной, пока Эймонд не потерял из-за нее глаз — и знал бы Эйгон, что все начнется с этой дурацкой свиньи, которую потом все равно скормили Вермаксу. — Не надо было лишать его глаза, — поправляет его Эйгон. Эймонд на тренировочной площадке совершает обманный маневр — лезвие меча застывает в жалких сантиметрах от шеи Коля. Рыцарь отбрасывает моргенштерн, поднимает руки вверх и широко улыбается, ничуть не огорченный поражением. В его улыбке видится отеческая гордость, и Эйгон следит за ними чересчур внимательно для того, кому все равно. — Он никогда меня не простит, — мрачно заключает Люцерис, не отрывая взгляда от тренировочной площадки. Эймонд убирает меч от шеи Кристона, и Коль ободряюще хлопает его плечу. Эйгон отворачивается — смотреть и дальше на покровительственные отношения «отца и сына» он не намерен. — Не простит, — соглашается с племянником. У Эймонда много достоинств, но умение прощать не в их числе. Он из тех, кто копит свои обиды всю жизнь — наверняка, даже Эйгона за свинью так и не простил, что тут говорить про Люцериса. В карих глазах все еще видится море. — Так что остерегайся ходить в одиночку по темным коридорам, племянник, — нарочито весело советует ему Эйгон, — спасибо за вино. И уходит. Это глупо. Эйгон стоит у дверей в детскую и никак не может решиться зайти. Матушка днем сказала, что ему стоило бы навестить собственных детей, которые называют отцом ежедневно играющего с ними Эймонда, пока Эйгон «погрязает в низменных удовольствиях». Но как сказать матери, что боишься к ним привязаться, что не можешь даже коснуться, боясь увидеть их гибель? Три его бедных обреченных дитя. Так что он расхаживает из угла в угол, ища повод не заходить. Таким его находит Люцерис. — Что ты… — говорит Люк, замечая его нервозность, но замолкает. Понимает. К чести Люцериса, он не смеется и даже не позволяет насмешливой улыбке появиться на лице. Эйгон не пытается оправдаться, замечая его взгляд, только кривовато ухмыляется — ну что взять с пропащего отца? — Я пришел проведать Хелейну. Она не появилась ни на завтраке, ни на ужине, — зачем-то объясняет Люк, — Джейс уже навестил. Ну раз сам Джейс сделал это… У Эйгона мелькает мысль, что Хелейна предпочла бы в мужья его, если могла решать — и тут же пропадает. Его милая, добрая сестра всегда выбирала предначертанную дорогу своей судьбы, а судьба ее, полная боли и страданий, увы, была прочна переплетена с судьбой Эйгона. Какая жалость для них всех. — Заходи тогда, — кивает в сторону дверей Эйгон. — Ты со мной? Одна половина Эйгона хочет плюнуть на все и уйти, но другая — та, что замирает перед глазами Люцериса и не хочет разглядеть в них разочарование — желает остаться. Так что он делает глубокий вздох и кивает. — Пойдем. В покоях служанки играют с детьми на полу, пока Хелейна сидит с пяльцами в руках. Она не шьет — просто бесцельно рассматривает, мыслями пребывая где-то далеко. Волосы ее, собранные в причудливую прическу, выглядят растрепанными, будто она не раз запускала в них пальцы. Услышав звук шагов, Хелейна поднимает голову. В ее глазах уже нет того страха и безумия, которые заметил Эйгон ночью, но они все равно пусты, как у рыбы, выбросившейся на сушу — должно быть, новые и старые видения причиняют ей ощутимые сложности. — Здравствуйте, Выше Высочество, — поднимаются с пола служанки и подобострастно кланяются ему. Выглядят они удивленными — Эйгон здесь редкий гость. — Ваше Высочество, — а теперь поклон принцу Люцерису. Эйгон машет рукой, отсылая их прочь. Пока Люк разговаривает с Хелейной, Эйгон разглядывает Джейхейру. Его дочь смотрит на него в ответ. Она с самого детства была не похожа на других младенцев. Всегда молчаливая и спокойная, Эйгону Джейхейра напоминает Хелейну. Даже взгляд у них одинаковый — будто она здесь и не здесь одновременно. Может, ей передалось проклятие родителей, может, она знает, что будет дальше, видела, чем закончится ее короткая безрадостная жизнь — Эйгон не знает. И, на самом деле, не желает знать. Джейхейрис даже не поворачивается в его сторону — он больше увлечен игрой с деревянным драконом. Эйгон плюхается на пол рядом с детьми и неловко поджимает колени. Джейхейра не замечает его смятения, только улыбается и протягивает игрушку — он послушно берет в руки лошадку. Дочь лепечет ему что-то, видимо, рассказывая о чем-то чрезвычайно важном для нее, и Эйгон чувствует ком в горле. Люцерис садится рядом. — Какая красавица, — умиленно говорит он Джейхейре. Джейхейра боится незнакомцев, пугается, как только видит их и начинает плакать, но Люцерису — удивительно — она только рассеяно улыбается. Джейхейрис наконец замечает их. Он оборачивается на звук голоса Люка, но натыкается сначала на Эйгона и несколько секунд настороженно разглядывает, словно пытается вспомнить, но заметив расслабленную Джейхейру, отворачивается. Сердце Эйгона сжимается. Джейхейра передает Люцерису своего деревянного дракона — его рога обломаны. — Тебе, — поясняет она. — Спасибо, — мягко улыбается Люк ей, — принцесса. Эйгона начинает тошнить. Он закрывает глаза и сжимает руки — в мыслях мелькают пятна крови, которые совсем скоро впитают в себя эти стены. Хруст. Эйгон открывает глаза — голова лошадки в его руках отваливается от тела. Как у Джейхейриса. Эйгона начинает трясти — он откидывает игрушку в сторону и пытается встать. Надо уйти, исчезнуть, переждать… — Эйгон, все хорошо? — чьи-то горячие ладони касаются его рук. Люк. Чертов недоВеларион. Эйгон мотает головой. Он пытается вздохнуть — но кто-то перекрыл воздух. — Дыши, — слышит он спокойный уверенный голос, — считай со мной. Раз, два, три… Не сразу, но становится легче. В ушах все еще шумит, руки слабо подрагивают, однако Эйгону даже удается кривовато улыбнуться. Он медленно убирает ладони Люцериса со своего тела и вздыхает, мысленно признавая поражение. Какая же это была ужасная идея — прийти сюда. Люцерис внимательно следит за ним, и в его глазах сквозит непонимание — он не находит причин для такого состояния. Эйгон и сам не знает, как такое объяснить, как вообще о таком можно сказать. Да и не хочет. Хочет только встать и уйти отсюда как можно скорее. — Прошу прощения за эту сцену, племянник, — скомкано говорит Эйгон, — никогда не любил лошадей. Люцерис хмурится, но решает промолчать — Эйгон ему за это благодарен. Он поспешно встает и делает вид, что отряхивает несуществующую пыль с одежды, только бы занять себя на несколько секунд и дать время успокоить бешено колотящееся сердце. Наверняка, он выглядит не лучшим образом. Как и Хелейна, впрочем. — Точно все в порядке? — продолжает беспокоиться Люк, поднимаясь с пола. — Конечно, — преувеличенно бодро отзывается Эйгон, — недостаток вина играет со мной плохие шутки. Пьяным он бы сюда не пришел. Эйгон окидывает комнату взглядом, чувствуя повисшую недосказанность в воздухе. Если он и совершил такую глупость, как появился здесь, то стоит увидеть всех своих детей. — А где Мейлор? — спрашивает он. Хелейна поднимает голову. У вышитого паука, которого она так бесцельно рассматривает, не хватает пары лапок. — Мейлора еще нет, — спокойно отвечает она. Эйгон застывает. Как он мог забыть? Мейлор, его младший сын, еще даже не родился. Джейхейра начинает повторять это имя точно мантру, и Эйгон спешит уйти. Рассудок его болен. Снаружи даже воздух кажется свежее — сразу становится легче. — Что это значит? — озадаченно спрашивает Люцерис, выходя за ним, — Хелейна беременна? — Нет, — чересчур резко отвечает Эйгон, хотя и сам не знает ответ на вопрос племянника. Может, Хелейна и правда беременна — должен же Мейлор когда-то появиться на свет. Он мысленно ругает себя — и надо было спросить такое при Люке! — Не забивай голову сумасшедшими бреднями, племянник, — советует Эйгон, спеша уйти. Это уже становится их традицией — то, как Эйгон торопится скрыться каждый раз, когда Люцерис выбивает его из привычной колеи. На следующий день на завтраке Люк прожигает его взглядом, следит, даже не слушает Джоффри, который восторженно рассказывает ему про свой вчерашний поход с матерью к Сиракс. Эйгону хочется чесаться от назойливого внимания, но он только резко отворачивается, упираясь взглядом в кубок с виноградным соком. Матушка все еще запрещает ему пить и зорко следит за тем, чтобы он оставался трезв и не смел даже поворачиваться в сторону Блошиного конца. А жаль. Ночью Эйгону привычно снились кошмары, спасением от которых стало маковое молоко, скрытно позаимствованное у мейстеров. Но постоянно пользоваться им не выйдет — привыкнет — да и тяжело каждый раз подавлять в себе желание выпить больше нормы и не проснуться утром. Люцерис ловит его после завтрака, когда Эйгон решает направиться в Драконье Логово — он давно не виделся с Санфаером и успел соскучиться. — Я думал над тем, что произошло вчера, — без предисловий говорит племянник, преграждая ему дорогу. Шутка про то, что Люк, оказывается, умеет думать, так и не произносится — лицо Люцериса неожиданно слишком серьезное. Эйгон прислоняется к стене и только вздыхает. Не любит он такие разговоры. — Ты про то, что я не могу запомнить, сколько у меня детей и как их зовут? — Все ты помнишь, — не верит его словам Люцерис, — дело не в этом. Эйгон складывает руки на груди и заинтересованно наклоняет голову набок. Редко когда можно увидеть племянника настолько серьезным и сосредоточенным — он уж точно не видел никогда — Люцерис в эти мгновения похож на своего настоящего отца. — А в чем тогда? Люцерис шагает к нему. — Ты что-то видишь. Как Хелейна. — Моя сестра просто сумасшедшая, — деланно отмахивается Эйгон. Он не нервничает из-за слов Люцериса — все равно ему никто не поверит. Если даже матушка — единственная, кто всегда слушал и слышал их — не поверила его слезам и паническому страху, не поверила и горечи в голосе Хелейне, то кто обратит внимание на россказни Люка? Племянник недоверчиво хмурится. — Разве? Под солнечными лучами карие глаза Люцериса сверкают изнутри, наполняются светом и иррациональным теплом. Удивительно, что именно второй сын сестры вырос таким красивым, точно вобрал в себя всю красоту матери, бывшей Отрады Королевства. — Хелейна что-то говорила тебе, — догадывается Эйгон. На мгновение в голове мелькает мысль, что Хелейна рассказала Люку о его смерти, но почти сразу же отметается в сторону — иначе Люцерис не был бы так спокоен. И не смотрел бы на ужине на Эймонда так насмешливо-расслабленно. — Да, — соглашает Люцерис, — и это сбылось. Интерес к словам Хелейны пропадает так же быстро, как и появляется — Эйгон вдруг чувствует чудовищную усталость, подобно морской волне накрывающей его с головой. Он не хочет говорить об этом. Эйгону кажется, будто они копаются в его незаживающей ране, вскрывают засохшую корку крови и заползают пальцами в мясисто-кровавое нечто, стремясь добраться до его сердца. — Ну и что с того? — спокойно спрашивает он, — что с того, что я что-то вижу? Что Хелейна тоже что-то видит? Как она там говорила, играя с очередным паучком? Ткацкий станок: зеленый моток, черный моток. Драконы из плоти ткут драконов из нитей. Эйгон помнил эти слова, и всегда завидовал из-за этого Хелейне — в отличие от него, она видела только образы. Иногда за это он ее даже (почти) ненавидел. Люцерис теряется, услышав это. Наверное, он ожидал, что Эйгон будет все отрицать — что же, это не так. — До скорой встречи, племянник, — прощается Эйгон. Он проходит мимо, случайно задевая плечом Люка. На мгновение мир перестает существовать, в ушах слышатся крик и звук ломающихся костей. Эйгон вздрагивает всем телом — к такому невозможно привыкнуть, как бы он ни старался — и упрямо шагает дальше, игнорируя дрожь в коленях. По пути он передумывает идти в Драконье Логово и разворачивается в сторону Блошиного конца, надеясь тайно выбраться из замка и напиться, ведь на драконов Эйгон сейчас смотреть не может, не после того, что только что увидел. На одном из поворотов его ловит Коль. Вечером Эйгон решает проводить закат на одном из многочисленных балконов замка. Он садится на каменный пол, игнорируя все приличия — матушка бы рассердилась. Таким его находит Люцерис. Будущий лорд Приливов мнется несколько секунд, прежде чем усесться рядом. Эйгон ухмыляется — Эймонд бы остался стоять, раздражая всех вокруг своей показной невозмутимостью, но ни за что не ушел бы, Хелейна присела бы рядом с рассеянной улыбкой и рассказом о красивой бабочке, которую она увидела сегодня в саду, а Дейрон бы принес плед и подушки, чтобы они не замерзли. Иногда он так скучает по беззаботному детству, проведенному с ними. — Красиво, — нарушает уютную тишину Люцерис. Эйгон мысленно с ним соглашается. Закаты в последние дни становятся ярче и насыщеннее, иногда даже кажется, что по небу разлилась кровь, будто сама природа предчувствует беду. — Я принес тебе кое-что, — говорит Люк, доставая знакомую бутыль. Очередной акт жалости? Что же, Эйгон не против — он с радостью забирает заветную бутыль и делает несколько глотков. В этот раз Люцерис выбрал сладкое почти медовое на вкус вино, точно дорнийское солнце — Эйгон никогда не бывал в Дорне, но уверен, что оно там именно такое. — Я уже говорил, что ты мой любимый племянник? Люк прыскает. — В детстве тебе больше нравился Джейс, — вспоминает он. — В детстве я только его имя и знал, — признается Эйгон, — ты был для меня маленьким недоразумением с кустом на голове. Сейчас волосы Люцериса не напоминают кусты — никаких кудрей, лезущих в разные стороны, точно ветки — все еще густые, они вьются уже не так сильно. — Ну спасибо, — произносит с притворной благодарностью Люцерис и тянет руки к вину. Делает глоток — Эйгон следит за тем, как двигается его подбородок. Воцаряется тишина, но Люцерис ерзает по холодному полу. Он поджимает губы, не решаясь спросить, и мешает своим пыхтением Эйгону — а Таргариену всего-то хотелось молча посмотреть на закат и мысленно поныть о том, какой он несчастный… — Говори уже. — Тогда в детской ты что-то увидел? — выпаливает Люк. Эйгон опускает глаза. — Да, — отвечает он, и, опережая новый вопрос Люцериса, сразу говорит, — их смерть. Иногда ему кажется, что он уже выплакал все, что только мог, но глаза снова наполняются влагой. — Никто из них не доживет даже до твоего нынешнего возраста, — тихо говорит Эйгон. — Сожалею, — также тихо произносит Люк. Эйгон делает еще глоток — вино кончается. Какая жалость. — Хелейна тоже это видит? Эйгон кивает и прикрывает глаза. Можно представить, что он не здесь, а можно просто уснуть. Эйгон так бы и поступил, если бы не сидящий рядом Люцерис — он дышит слишком громко, как медведь. — Но как вы с этим справляетесь? — спрашивает Люк. Эйгон мог бы ответить, что никак, но это не правда. За столько лет можно привыкнуть ко всему, и к плохому тоже. Конечно, это больно, это сводит с ума и забирает все силы, но существовать — не жить — можно. — Если напиться, — признается, — то видно не так четко. Хелейна кусает губы до крови, а он запивает, пока может, все алкоголем. — Но это ужасно! Никто не должен через такое проходить… — Это дар, — прерывает его Эйгон, — как у Дейнис с ее пророческим сном. Хотя, на мой взгляд, это то еще проклятие. Интересно, что бы сказал отец, узнав, что его дети обладают такими способностями? Он всегда обожал все связанное с Валирией. Может, и Эйгона он тогда любил бы больше? — Все равно, — качает головой Люцерис, — видеть каждый день плохое, должно быть, та еще пытка. — Иногда я вижу и хорошее. Я видел, как в Староместе смеется Дейрон, как мама улыбалась еще до того, как она это делала, видел, как мейстеры хвалили Эймонда и как он радовался этому. Этого было мало — но было. И эти редкие проблески теплоты и счастья согревали Эйгона изнутри, не давая окончательно соскользнуть в пучину безумия. Люцерис поворачивается в его сторону. — Мою смерть ты тоже видел? Эйгон смотрит в его глаза — бушующее море, шторм и разряды молний. Он видит это сейчас, то, с чего все начнется. И драконы станцуют свой кровавый танец. — Да, — согласно кивает, — но хочешь ли ты знать свой конец, племянник? — Думаю, нет, — отказывается Люцерис, но Эйгон знает, что ему интересно. Наивный, любопытный Люцерис. Иногда Эйгону так его жаль. Дальше они сидят в тишине. На следующий день матушка находит Эйгона и вручает ему бумаги, заставляя заняться делом, а не бесцельно слоняться по замку, мешая королевским гвардейцам и доставая Эймонда. Эйгон хитро улыбается, принимая от нее документы — чувствует, что осталось еще немного, и она сдастся и снимет свой запрет. Бумаги оказываются списком расходов для готовящегося на следующую неделю приема. По-хорошему, такими делами должен заниматься их старый и дряхлый мастер над монетой, но матушка всегда любила брать часть работы на себя, удовлетворяя потребность быть нужной. А еще она знает, что, Эйгон, удивительно, лучше всех ее детей разбирается с числами. Просто он решил, что учеба не для него, став для матушки лентяем, оболдуем и личным разочарованием. Эйгон быстро расправляется с делами, исправляя пару ошибок. Он как раз заканчивает, когда к нему заходит гвардеец и предупреждает о стоящем за дверьми принце Люцерисе. — Впусти его, Коль, — бросает Эйгон, отвлекаясь от бумаг. Эх, был бы тут сир Эррик, а то в голосе сира Кристона настолько явно слышится осуждение, что Люк заходит в его покои недовольным нахохлившимся воробьем. Но даже так он остается необычайно милым. Картина сосредоточенного Эйгона с бумагами вызывает у него то еще чувство диссонанса — Люцерис так и застывает на месте. — Представляешь, я тоже умею думать, — саркастически произносит Эйгон, заметив его замешательство. — Я думал, ты уже весь ум пропил, — приходит в себя Люк. Эйгон закатывает глаза и отбрасывает бумаги. В груди загорается интерес — зачем племянник нашел его на этот раз? По Красному Замку уже должны ходить крамольные слухи про них, раз встречи происходят так часто. Не то, чтобы Эйгон был против. — Зачем ты здесь? — задает вопрос вслух он, облокачиваясь на спинку стула. Переносит вес на одну ножку стула, и начинает покачиваться. — Хотел предложить тебе вместе полетать на драконах. Эйгон удивленно приподнимает брови. — Джейс занят? — сильнее отталкивается, балансируя на одной ножке стула. — Нет, — отвечает Люк, — ты знаешь, что сейчас упадешь? Эйгон только шире улыбается, услышав его слова. Со стула он и правда падал несколько раз, но там были особые случаи. Например, угрюмый Эймонд, который потом все никак не мог признать, что он специально пнул ногой его стул. Эйгон обижался на него долгие сорок минут — дольше не мог. — Знаю, — и задает волнующий его вопрос, — тогда почему я? Или твоя невестушка тоже вся в делах? Эйгон плохо помнит Рейну — даже во время их совместных приемах пищи его глаза не задерживаются на ней. Вот ее сестра, так похожая на дядю Деймона своим умением держаться, отчётливо застывает в его памяти. И смотреть на нее приятно — в глазах Бейлы Эйгон видит хорошую судьбу, которая, увы, не достанется его братьям и сестрам. Игнорировать ростки зависти иногда бывает так сложно. — Рейна свободна, — спокойно отвечает Люцерис, — так ты пойдешь или нет? Эйгон перестает качаться — кладет локти на стол и чуть подается вперед. — К чему тебе это, Люк? «Зачем тебе я?» — так и не говорит. Люк отвечает сразу, будто представлял уже много раз этот разговор в своей голове: — Потому что я считаю, что никто не должен проходить через такое один. Эйгон мог бы вспомнить про Хелейну или возмущенно сказать, что ему не нужна ничья жалость — так бы поступил Эймонд — но Эйгон ничего из этого не делает. В глубине души он всегда мечтал, чтобы кто-то однажды обратил внимание на его проблемы и на его боль, пожалел и остался рядом. Люк готов это сделать — и Эйгон не хочет лишаться этого из-за глупой гордости или сочувствия к сестре. — Хорошо, — соглашается он, — когда идем? Санфаеру будет полезно размяться, да и к тому же его друг обожает подставлять крылья под теплые лучи солнца. — Можно сейчас, — Люцерис переводит взгляд на рассыпанные по столу бумаги, — если ты, конечно, не занят чем-то важным. Эйгон пропускает мимо ушей издевку в его голосе, с готовностью встает. — Полет на драконе все равно важнее. С этого дня они начинают чаще проводить время — Люцерис, оказывается, обладает способностью находить Эйгона в любой части замка — а матушка, как он и предсказывал, снимает запрет. Первый вечер своей свободы Эйгон решает провести в Блошином конце. Отпраздновать в его любимой таверне, где наливают самое дрянное и крепкое вино во всей столице. — Мой принц, мы по вам скучали, — томно говорит одна из девушек, замечая его среди многочисленных гостей. Ну и как тут не заметить — не у каждого есть серебристые волосы и фиолетовые глаза. Иногда Эйгон мечтает покрасить их в темный и назваться другим именем, лишь бы избежать таргариеновского наследия. У обращающейся к нему девушки светлые волосы ниже плеч и голубое платье с длинными рукавами — она невзначай с хитрой улыбкой задевает его руку, пока подает кувшин с вином. Эйгон делает вид, что не замечает ее движений и томных взглядов, и даже умудряется не вздрогнуть, когда перед его глазами мелькают потемневшие от крови волосы — жаль, что ей перережут горло и оставят гнить на улице среди нечистот и грязи. Эйгон тянется к вину, стараясь быстрее забыть только что увиденное, растворить в забытье и провалиться в желанное беспамятство. Не получается. Даже когда Эйгон выпивает бокал за бокалом, а услужливая девушка подает все новые кувшины, легче — как раньше — не становится. Несмотря на расплывающийся взор и путающиеся мысли, Эйгон отчетливо и остро чувствует одиночество, расползающееся внутри него подобно болезни. Вино не помогает. Эйгон встает и опирается на стол — мир вокруг него начинает крутиться быстрее, чем когда Санфаер закладывает вираж, соревнуясь с Арраксом. Эйгон бросает подбежавшей девушке больше монет, чем стоит, и, пошатываясь, медленно бредет на улицу. На улице легче не становится, несмотря на прохладу ночи. Эйгон медленно бредет обратно в замок. Что за ирония! — его только освободили от обязательств быть там, как он тянется обратно, точно кот, который стремится вернуться домой, несмотря на возможность оставаться на свободе. По пути в замок Эйгон успевает немного протрезветь. Внутри он бредет до комнаты Люцериса. Раз племянник изъявил желание скрасить его одиночество, то Эйгон будет пользоваться его обществом в любое время суток. У двери стражник почтительно пропускает его, даже не заикаясь о том, что юный принц Веларион спит. Люцерис не просыпается, когда Эйгон заходит в покои и ложится на свободную половину широкой кровати. Эйгон поворачивается в сторону спящего племянника и начинает дуть ему на лицо. Вот только тогда Люцерис просыпается. Он отшатывается и возмущенно восклицает: — Эйгон! Люк закрывает глаза, потом открывает, опять видит Эйгона, понимает, что это не сон и мучительно стонет. — Что ты здесь делаешь? — поворачивается в сторону балкона, замечая темное небо, россыпь звезд и отсутствие солнца, — ночью? Эйгон улыбается. Несмотря на мрачный тон, заспанный Люцерис выглядит очаровательно — на левой щеке отпечатался след от подушки, волосы похожи на гнездо. Какой забавный. — Я провожу время со своим любимым племянником, — отвечает он. Про то, что он не хочет быть один, Эйгон не говорит. Люцерис что-то недовольно бурчит, но его не прогоняет. Вместо этого протирает глаза и тяжело вздыхает. — Я думал, ты всю ночь будешь праздновать в Блошином конце. Так и было задумано, но иногда чувства Эйгона берут над ним верх. — Передумал, — легкомысленно отвечает он, — решил, что тебе моя компания нужнее. — Твоя пьяная компания, — раздраженно поправляет Люцерис, но больше по этому поводу ничего не говорит. Скорее всего, он догадался, что Эйгон решил прийти к нему по другой причине, а может, уже понял, что во всем виновато чертово одиночество, скрутившее сердце, и желание быть хоть с кем-то таким всепрощающим и легким на подъем. Не зря они и так последние дни проводят вместе — вместе летают, разговаривают, прогуливаются по саду, Люк вчера и вовсе сел рядом с ним за ужином. Матушка, которая так стремится наладить отношения с Рейнирой, должна быть в восторге (а вот сестра — старшая, Хелейне-то все равно — нет). — Так чем займемся? — подает голос Люк. Он приподнимает подушку и прислоняет ее к изголовью кровати, приваливается спиной. — Не знаю, — отвечает Эйгон, наблюдая за его действиями. — Не знаешь? — Не знаю. — Ты разбудил меня посреди ночи ради того, чтобы не знать, что мы будем сейчас делать? — интересуется деланно спокойным голосом Люцерис. — Именно так. Проходит целая секунда, прежде чем подушка сталкивается с лицом Эйгона. Он пыхтит и пытается закричать, что на принца напали, пока Люцерис вероломно атакует его снова и снова. В конце концов они путаются в одеяле и падают на пол. — Можем посмотреть на рассвет, — предлагает Эйгон, пока Люк пытается выпутаться и встать. На его бледных щеках расцветает румянец. — Можем, — соглашается Люцерис. Эйгон уже собирается идти на балкон, когда Люк заставляет его взять подушки, а сам несет одеяло. Из них двоих в тонкой ночной рубашке только племянник, но Люцерис все равно укутывает в одеяло и Эйгона. — Мы как в коконе, — жалуется Эйгон, в противовес своим словам прижимаясь к теплому Люцерису. — Зато не замерзнем, — отвечает ему Люк и ежится, — какой же ты холодный! Эйгон пожимает плечами — из-за выпитого алкоголя он не чувствует холод. Вскоре зачинается рассвет. Оранжевые всполохи раскрашивают постепенно светлеющее небо. Матушка бы точно вспоминала какие-нибудь красивые стихи на этот счет, а Эймонд процитировал не одну мысль скучных философов, но Люцерис только шепчет ему на ухо: — Красиво. Эйгон молча соглашается. Люцерис кладет голову ему на плечо и глубоко вздыхает, наслаждаясь красотой неба. Удивительно, но сейчас от близости с племянником перед глазами Эйгона мелькают не видения его ужасной судьбы, а только нежный взгляд Рейниры и ее губы, ласково целующие лицо сына. Люцерис первым из них начинает засыпать. Его голова соскальзывает с плеча Эйгона и перемещается к нему на колени. Эйгон запускает пальцы в мягкие кудряшки — он давно хотел их коснуться. Люцерис не просыпается от его движений, только натягивает одеяло на нос. Эйгон переводит взгляд на рассвет, на алые всполохи на небе, на племянника, трогательно уснувшего на его коленях, и впервые за долгое время чувствует умиротворение. Одиночество исчезает бесцельно, оставляя после себя только блаженный покой. В этот раз, когда Эйгон закрывает глаза и погружается в дрему, ему ничего не снится. На следующий день Эйгона — удивительно — находит Джейс. Он даже удивленно приподнимает брови, заметив самого старшего племянника — Джейс невообразимым образом находит его в одном из многочисленных садов замка. — Джейс, — тянет его имя Эйгон, — чем обязан визиту? Будущий наследник трона кидает неодобрительный взгляд на бутыль алкоголя в руках Эйгона и молча присаживается на скамью. Выглядит он серьезным и даже несколько мрачным. Может быть, матушка иногда мысленно завидует, что у Рейниры сыновья выросли более воспитанными и правильными, чем у нее, но, увы, увы. — Надо поговорить о Люке, — решительно произносит Джейс. Вообще-то, он умеет вести долгие светские беседы, водить разговор вокруг да около, но, видимо, с Эйгоном все работает не так — к нему применяется грубая правда и никакой игры со словами. Ну и хорошо, Эйгон и сам не любит разговаривать о погоде. Но сегодня, кстати, жарко. — Твой брат что-то натворил? — невинно спрашивает Эйгон. Джейс тяжело вздыхает, будто борется с желанием накричать или ударить, и говорит предельно вежливо и спокойно: — Ты прекрасно знаешь, о чем я на самом деле хочу поговорить. Эйгон вспоминает, что в детстве они ладили — Джейс вместе с Люком таскались за ним, а он наслаждался их вниманием. Более того, Эйгон даже запомнил его имя. Джейс был спокойным и неконфликтным, согласным на самые разные забавы и каверзы. Это с возрастом в нем открылась и стронговская вспыльчивость, и таргариеновское упрямство, и даже драконья ярость, тщательно скрытая под маской выученных правил и приличий. И с возрастом Эйгон понял, что с Люцерисом легче. — Ты о том, что я коварно соблазняю твоего младшего братишку? Люцерис бы рассмеялся над его словами и придумал какую-нибудь колкость в ответ — может, его шутки были и не слишком смешными (или Эйгон не умел шутить, тут как посмотреть) — он легко считывал его настроение. Джейс так, конечно, не делает. — Очень смешно, — утомленно заключает он, — ты можешь быть серьезным хотя бы сейчас? Может, но какой в этом смысл? — А ты хочешь видеть меня серьезным? Джейс ничего не отвечает на этот выпад — резко кладет руки на его плечи и заставляет повернуться в свою сторону. Эйгона даже восхищает его сила — а он еще думал, что Люк вырастет копией Харвина Стронга. Глаза у Джейса карие, но темнее, чем глаза Люцериса, и серьезнее. В них не плещется ни тепло, ни сочувствие, ни веселье вперемешку с заботой, только усталость и долг, точно Эйгон вглядывается в глаза матери. А еще Эйгон видит в его глазах покрасневшее от крови море, воткнутую в шею стрелу, и столпотворение кораблей. Глотка. Падение. Боль. Рев умирающего дракона. Удивительно, но тела недоВеларионов погребаются на дне морском, точно по традициям истинных Веларионов. Хотя, насчет Джоффри Эйгон не узнавал. — Не знаю, что Люк смог в тебе найти и почему проводит так много времени вместе, — серьезно говорит Джейс, — но даже думать не смей о том, чтобы его обидеть или причинить боль. Иначе судьба сира Веймонда покажется тебе легкой. Джейс отпускает его плечи и встает со скамьи. Его собранный вид никак не намекает на то, что он только что угрожал своему дяде ужасной смертью. — Доброго дня, — желает напоследок, разворачивается и устремляется по тропинке прочь из сада. Эйгон смотрит ему вслед. У Джейса прямая как жердь спина, темные волосы и широкие плечи, вот только угрозы явно от дяди Деймона — кто бы еще научил его им? Уж точно не настоящий отец или сир Лейнор. Последний и вовсе мог только подсказать бордель получше, где прислуживали не только миловидные девушки, но и смазливые юноши. Он даже один раз, будучи пьяным, посоветовал кое-какое место юному Эйгону. Эйгон посетил его через несколько лет ради интереса и почти сразу сбежал, не выдержав волны жестоких видений. Да и ни к чему это ему было — типаж свой он тогда уже знал (кто угодно не с валирийской внешностью). Интересно, можно ли считать за причинение боли знание о том, как Люк погибнет? Эйгон делает глоток вина и чувствует вместо кислинки горечь. Думать об этом не хотелось раньше, не хочется и сейчас — особенно после того, как он успел узнать племянника поближе. Хелейна была как всегда права, когда говорила, что в этот раз ему придется заплатить большую цену за лишние мгновения вместе. Люцерис становится ему дороже с каждым днем, и Эйгон не знает, как ослабить или разорвать эту крепнущую привязанность — все равно будет больно. Всегда будет больно. Эйгон находит Люка на тренировочной площадке. Сегодня они собирались полетать на драконах до обеда, но племянник, занятый своими попытками стать рыцарем, забыл о времени. По мнению Эйгона, Люцерис упрямо ходит сюда каждый день с целью получать новые царапины и синяки. Или сравниться в мастерстве с Эймондом. Или пойти по стопам своего отца (настоящего или нет, разницы никакой, оба были сирами). Эйгон представляет повзрослевшего сира Люцериса с широкими плечами, мощными руками, длинными вьющимися кудряшками, которые он бы собирал в пучок и хитрым точно лисьим выражением лица. Прекрасное зрелище. «Ты никогда не узнаешь, каким он вырастет на самом деле», — раздается в голове голос, так напоминающий невыразительными интонациями Хелейну. От дальнейших безрадостных размышлений его отвлекает Люк — племянник наконец замечает Эйгона и приветственно машет ему рукой. Эйгон остается на месте — пусть Люцерис подходит к нему сам. — Я помню про полет, — предупреждает Люк, подбегая к Эйгону. Он тяжело дышит то от бега, то от усердных тренировок, — прошу, подожди немного, сир Алрик обещал провести со мной бой. Эйгон пожимает плечами — ему не сложно. Он протягивает запыхавшемуся племяннику бурдюк. — Не смотри на меня так, там не вино. Люцерис настороженно пробует содержимое, но поняв, что это вода, пьет увереннее. Эйгон, помнящий о том, как часто Люк проводит здесь время, в кои-то веки подумал не о себе и решил хоть так помочь племяннику, желающему непременно стать рыцарем. — Спасибо, — благодарит Люцерис, возвращая Эйгону пустой бурдюк и спеша к одному из тренирующихся рыцарей. Спина у Люка мокрая от пота, туника прилипла к телу, очерчивая выступающие мышцы. Эйгон так привык видеть наглухо закрытого Эймонда даже на тренировочной площадке, что удивляется такой открытости. Кстати, о брате… Эймонд прожигает его взглядом с другого конца площадки. Видимо, тоже заметил, что старший брат проводит непозволительно много времени с ненавистным племянником. Наверняка, он уже пополнил список ужасных поступков Эйгона Таргариена в своей голове еще одним. Эйгон решает помахать ему, и Эймонд резко отворачивается. Так что он снова устремляет взгляд на Люцериса. Он не самый лучший мечник — тот же Джекейрис лучше — но Люк упрямый и старательный. После каждый ошибки он просит объяснить, что сделал не так, отрабатывает сложный прием столько раз, сколько сможет, и ни разу не жалуется на усталость. Может, и лорд Приливов из него вырастет хороший. «Никто из него не вырастет», — поправляет Эйгона голос разума в его голове. Ах, да. Как сложно это помнить, но как невозможно забыть. Наконец поединок заканчивается, Люцерис переговаривает с рыцарем, убирает оружие и спешит к нему. — Знаешь, тебе не помешало бы помыться, — показательно морщит нос Эйгона, стоило только Люку приблизиться. Ему все равно на грязь и запах пота — особенно после Блошиного конца — но Эйгону нравится слушать смех Люцериса. Тот и правда смеется, услышав его слова. — Если только дорогой дядя согласен меня подождать, — отвечает Люк, и Эйгону чудится в его голосе двусмысленность. Волосы племянника растрепанные и мокрые от пота, грязная туника льнет к телу, но он все равно выглядит неожиданно слишком хорошо. — Отчего не подождать, — пожимает плечами Эйгон, и следует за Люцерисом. Пока они идут по коридору, Люк рассказывает ему о сире Алрике и о том, как хорошо рыцарь сражается на мечах и управляется со щитом, о советах Джекейриса по поводу оружия. — Джейс говорит, что каждый должен хорошо уметь владеть мечом, — рассказывает Люк, не замечая скептическое выражение лица Эйгона. Или, делая вид, что не замечает. Они доходят до покоев Люцериса. Пока Люк уходит в купальню, находящуюся рядом, Эйгона милостиво приглашают подождать в обители племянника, будто он там никогда не был. В последнее время он бывает здесь чаще, чем в своих покоях — успел привыкнуть и к светлым стенам, и к широкой кровати, на которой приятно валяться и слушать Люка. Даже отсутствие зеленого цвета и религиозных знаков комнату не портят — какая разница Эйгону, во что верит Люцерис, если племянник верит в него и его проклятие? Эйгон подходит к столу, на котором лежат записи Люка — он беспрестанно тренируется в валирийском, конспектирует книги о морских путешествиях и далеких странах. Эйгон не то, чтобы одобряет такую жажду знаний, но сам предпочитает не стараться, несмотря на то, что науки ему, к зависти Эймонда, даются легко. Не видит смысла — знает, что это ни к чему не приведет. К чему стараться, если Эйгон уже сейчас понимает, что это никак не поможет и не пригодится, что смерть все равно настигнет его на дне чаши с вином, несмотря на все знания, которые он может в себя впитать? Его размышления прерывает приход Люка. Выглядит он посвежевшим — влажные вьющиеся волосы да румянец на щеках. Эйгон очерчивает глазами его плечи и представляет, как они станут шире и мощнее, а сам племянник вытянется. Не то, чтобы Эйгон был против — ему нравятся Стронги (лорд Ларис не в счет). — Любопытство сгубило не одну кошку, — как бы невзначай говорит Люцерис, заметив, где стоит Эйгон. Тот хмыкает — он не испытывает чувство стыда. — Может, я решил узнать что-то новое? — он пробегается глазами по записям, — например, про империю И-Ти? Люк закатывает глаза. Он берет лежащие в кресле перчатки — успел уже одеться в костюм драконьего всадника, пока Эйгон тут прохлаждался. — Идем? — на лице появляется лукавая улыбка, — или ты уже готов рассказать мне про итийцев? — Идем. Эйгону нравится летать на Санфаере да просто быть с ним рядом — его связь с драконом крепче, чем у Хелейны или Эймонда. Санфаер рос вместе с ним, вместе познавал мир и даже их разумы оказались соединены — Эйгон уверен, что его друга тоже посещают видения, пусть и реже. Санфаер знает свою судьбу. Связь Люка с Арраксом тоже сильна — в конце концов, они разделят смерть. — Какой он у тебя красивый, — восхищенно произносит Люцерис, рассматривая золотую чешую. Эйгон горделиво улыбается. Санфаер специально выпячивает брюшко и что-то довольно рокочет, понимая слова Люка. — Конечно, — соглашается Эйгон, ласково дотрагиваясь до горячей шеи своего дракона, — твой Арракс тоже хорош. — Хорош? — возмущается Люцерис, пока его глаза остаются полны смешинок, — он лучше всех! Эйгон думает, что Арракс чересчур активный, любвеобильный и даже самовольный — дракон Люка ластится к каждому драконьему всаднику, пробует играть с другими драконами и боится только Вхагар. Может, чувствует, что произойдет однажды. — Он мелковат, — притворно-пренебрежительно отзывается Эйгон. Арракс возмущенно рычит, но даже не скалит угрожающе зубы — чувствует расслабленное состояние Люцериса. — Сам ты мелковат, — отмахивается Люк, — зато Арракс быстрее всех. Вот с этим Эйгон не может не согласиться. Летать с Люцерисом ему нравится даже больше, чем с Хелейной и Пламенной Мечтой, пусть Арракс всегда вырывается вперед и выделывает в небе трюки, подначивая Санфаера сделать то же самое. Дракон Эйгона, точно он сам, ленив и любит медленные полеты. Он с большим наслаждением подставляет спину и крылья солнцу, но на подначки Арракса ведется как малый ребенок. Но Эйгон не возражает. Когда он слышит смех Люка, губы сами по себе расползаются в искренней улыбке, и Эйгон чувствует редкую и такую желанную легкость. На свете существует так мало моментов, которые он хочет запомнить и продлить на время, равное вечности — когда Хелейна ласково перебирает его волосы, матушка поет колыбельную, он просыпается утром без ночных кошмаров — и это мгновение Эйгон относит к ним. Днем Эйгон идет к мейстеру передать письмо в Старомест Дейрону. Однажды он решил написать уехавшему младшему брату, и так у них зародилась традиция. Ежемесячно они пишут друг другу письма, где описывают все, кроме скучных новостей: Дейрон рассказывает о красоте закатов в Староместе, о том, как строг, но мудр Ормунд Хайтауэр, о темных, как кобальт, крыльях его драконицы. Эйгон в ответ пишет о шуме Блошиного конца, вкусе кислого вина, который он пьет каждый вечер, о пауках Хелейны и тихих молитвах матери. Хелейна оставляет маленькие записки, которые Эйгон тщательно вкладывает в письма — на них она рисует насекомых или пишет стихи на валирийском. Дейрон всегда отвечает на ее записки благочестивыми изречениями из семиконечной звезды. Эймонда в свою переписку они не зовут, знают, что он не умеет писать о чувствах и ощущениях, о красоте момента, кисло-сладком вкусе лимонных пирожных или успокаивающем треске поленьев в камине. Эймонд может только пересказывать сухие факты или рассказывать новости, такой уж он. Эйгон идет с письмом к мейстеру, когда дорогу ему преграждает брат — Эймонд каменным изваянием застывает у стены и даже не сразу поворачивает голову в его сторону, будто он и не ждет его, а просто решил остановиться передохнуть в пустом коридоре. — Брат, — растягивает губы в улыбке Эйгон, — какая неожиданная встреча! — Эйгон, — отзывается Эймонд. Его голос привычно холоден. Он собран и сосредоточен. Идеально сидящий темный дублет, прямая напряженная спина, ни один серебристый волос не выбивается из незатейливой прически — ни дать, ни взять идеальный сын. Иногда Эйгону хочется узнать, каким бы стал Эймонд при других обстоятельствах. Может, он мог бы родиться воинственным монахом с ежиком коротких волос и добрым взглядом? — И что же ты забыл в этом прекрасном месте? — интересуется Эйгон. — Жду тебя. — Уже успел соскучиться? — Я заметил, что ты много времени проводишь с одним из Стронгов, — Эймонд решает действовать напрямую. Еще один. — Ты про Джоффри? Признаться, он довольно интересный, только мелковат на мой взгляд, но как говорят мудрые люди в Блошином конце, породистых кобелей разбирают еще щенками… — Я про среднего. Даже имя называть не хочет, но показательно морщится. Эйгона однако этот разговор забавляет — только мысль о том, что он стоит перед своим братом и одновременно убийцей Люцериса, мелькает на краю сознания и мешает расслабиться. Эйгон старается не смотреть ему в глаз — не хочется в очередной раз видеть, как закончит свою жизнь его противоречивый брат. — Ты про малыша Люка? — какой уж он малыш, — сам хочешь скрасить его вечера? Эймонд поджимает губы, превращая их в тонкую нить на бледном лице. Но даже так он остается красив той драконьей красотой, которую никогда не получит Эйгон — Эйгон, бывало, удивляется, почему за его таинственным братом не вьются толпы девиц. А потом вспоминает его ужасный характер. — Зачем тебе это? — Он забавный, — а еще интересный, веселый… Эйгон может много чего сказать о своем любимом племяннике. — Он отнял мой глаз, — брошенное обвинение. Вот в чем дело. То, что терзает Эймонда, не дает ему спать по ночам, что определило всю жизнь Люцериса и приведет к его концу. — Я знаю, — кивает Эйгон. Что еще он может сказать? — И ты все равно проводишь с ним время. — Да. Эймонд молчит. Руки он держит за спиной, выражение лица оставляет деланно-бесстрастным, но Эйгон замечает борьбу чувств в нем. Побеждает, как всегда, видимое безразличие. — Ясно. И стремительно проходит мимо, огибая Эйгона дугой. Эйгону мгновенно становится паршиво. Хочется пойти к Хелейне и свернуться калачиком у нее на коленях, хочется напиться и забыть надломленность в собственном брате, хочется пойти к Люку и отвлечься, слушая его рассказы о других землях. Эйгон знает, как причинять боль Эймонду, знает, что причинил сейчас — разочарование и обида, его любимый набор — и понимает, что с этим ничего поделать нельзя. Он сам все эти годы отвергал Эймонда, старался испортить с ним отношения, лишь бы не мучиться так сильно после его смерти, но Эймонд все равно от него зависим, Эймонд все равно его любит. Как и Эйгон его. А от этого только горше. Вечер он проводит в покоях Люцериса. Эйгон собирался показать ему ночной Блошиный конец и свои любимые кабаки, но оказался не готов куда-то идти, не после разговора с Эймондом. Тяжесть бремени и жестокой правды пригвождает к полу, сворачивается узлом на шее и душит. Так что Люцерис приводит его в свои покои и притаскивает вино. — Напьемся у меня, а в кабаке как-нибудь в следующий раз, — неожиданно ласково произносит он, пока Эйгон обессиленно падает на кровать. Интересно, насколько паршиво он выглядит, раз племянник согласился на пьянку в своих покоях? — Меня отравят, — лишенным эмоций голосом признается Эйгон, пока Люцерис устраивается рядом, — подадут чашу с вином и ядом. Он как наяву чувствует на языке сладковатый привкус смерти. Бедная его матушка, которая потеряет тогда последнего своего ребенка и сойдет с ума. Люцерис успокаивающе касается его руки. — Мне жаль. Эйгон судорожно вздыхает и вцепляется в его руку. Он боится ее отпустить, боится, что снова потеряется в своих видениях, боится уснуть — страх сковывает его, расставляя свои решетки, точно приказывает отправить в темницу надежду. Судьбе нельзя не подчиниться. — Джейхейрису отрежут голову, всю детскую зальет кровью, она останется на стене и на полу, впитается в его одежду, а Хелейна будет кричать так, что сорвет голос и потеряет остатки здравомыслия, — рассказывает Эйгон, — Джейхейру вытолкнут из окна, и она будет мучиться от боли, прежде чем умрет, а Мейлора толпа разорвет на куски. Эйгон моргает — глаза жжет от выступающих слез. — Хелейна покончит с собой, вырвавшись из окна и упав на железные пики, Дейрон умрет в горящем шатре, а Эймонд… — Эйгон! — прерывает его Люк, — не надо. Он нависает над ним, но Эйгон не сразу замечает обеспокоенное лицо племянника, не сразу он понимает, что плачет. Слезы обжигают щеки и заползают под ворот рубашки, мешают рассмотреть Люцериса, заглянуть в его глаза — Эйгона трясет. Как же он все это ненавидит. — А что, — истерично смеется Эйгон, — не хочешь услышать, как умрет твоя мать? «Я убью ее, убью, убью», — набатом звучит в голове, точно кто-то раз за разом бьет кувалдой по его хрупкому рассудку. Люцерис вздрагивает всем телом, но не двигается — только наклоняется, не переставая вглядываться в его глаза, и твердо говорит: — Не надо. Эйгон мотает головой. — Не мучай себя, — просит Люцерис. — Я не могу, — отвечает Эйгон, — я так устал, Люк, я не могу это видеть, я не хочу это знать, за что все это, почему я? Его тело сотрясается от рыданий, боль вырывается наружу слезами, и Эйгон задыхается от бессилия — теплые руки прижимают его к себе и обнимают. Эйгон льнет к Люку, точно к своему спасительному маяку, якорю, благоразумию. В голове раздается истошный крик и шум волн, смех Эймонда и стук испуганно бьющегося сердца, предсмертный рев Арракса. — Я не хочу, — глухо признается Эйгон, утыкаясь носом в чужие ключицы, — чтобы ты умирал. Цена, которую он должен заплатить за оттягивание смерти Люцериса, становится непомерной. Люк хочет отодвинуться, но Эйгон вцепляется в его одежду, не отпускает. Ему кажется, что стоит лишиться этих прикосновений, и Люцерис растворится в темноте ночи, в буре, в соленых водах моря, в боли, но Люк медленно отодвигает его и берет рукой за подбородок, вынуждая поднять голову и посмотреть на себя. Их лица оказываются слишком близко. — Эйгон, — шепчет Люцерис, голос его полон трогательной нежности, — я не собираюсь сейчас умирать. Больше он ничего не говорит — не хочет обещать того, что не сможет выполнить. Эйгон молчит. Он не может позволить более, чем просто смотреть — не хочет доставлять себе большей боли, чем уже имеет. Его сердце обливается кровью, страдает и тоскует заранее, знает, чем и как все закончится, но безрассудно тянется к нежности в карих глазах. Так что все решает Люк. Люк целует его сам — первым касается губ. Поцелуй смешивается с горечью от слез и отчаянным желанием, жадностью и лаской. Эйгон в противовес своему разуму хочет слишком многого, Эйгон в противовес себе знает слишком многое — он почти наяву чувствует боль от клыков Вхагар и отшатывается. — Не надо, — скомкано произносит он, опуская глаза, — будет еще больнее. На Люка смотреть не может — кажется, что сердце разорвётся от переизбытка чувств. Эйгон слышит, как Люцерис тяжело вздыхает и чувствует, как кровать прогибается под его весом. Племянник находит его руку и переплетает их пальцы. — Хорошо, — тихо соглашается Люцерис, — но в таком состоянии я тебя никуда не отпущу. Эйгон согласно хмыкает и утыкается носом Люку в плечо. Как будто он может от него куда-то уйти. Ночью Эйгону снится зима — сугробы покрывают каждый клочок земли — снится знаменитая Стена, которую он никогда не видел вживую, и испуганные люди. Все они что-то говорят, собираются вместе подобно муравьям, плачут, и слезы застывают льдинками на щеках. Эйгон чувствует как их страх и уныние, так и холод, проникающий под кожу. Голос отца прорывается сквозь его сон. «Так же, как Дейнис предвидела конец Валирии, Эйгон предвидел конец мира людей. Всё начнется с ужасной зимы, пришедшей с далекого севера». Эйгону снятся мертвецы с ярко-голубыми глазами — иные — снится король ночи и вечный холод и такая же вечная зима, снится кромешная тьма, что таит в себе только смерть и гибель для всех живых. Эйгону видится умирающий дракон, мужчина с черными волосами и серыми глазами, разрушение Стены. «Эйгон назвал этот сон "Песнью льда и пламени". Эта тайна передавалась от короля к наследнику со времен Эйгона. Теперь ты должна хранить ее и оберегать. Обещай мне, Рейнира. Обещай мне». Эйгон просыпается. Он не сразу понимает, где находится — холод не отпускает сердце, стынет в жилах и оставляет на щеках ледяные поцелуи. Эйгон чувствует, что не может вздохнуть, только беспомощно хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная течением на сушу. Он хрипит и тянется руками к горлу. Кто-то кричит. Перед глазами мелькают младенцы с посиневшей кожей, мелькают вороны с тремя глазами, мелькают вырезанные на деревьях лица. «Ты не должен это видеть», — раздается голос в голове. Эйгон падает с кровати. Его начинает рвать. Ты не должен это видеть. Что видеть? Кто-то его трясет, что-то говорит, но перед тем, как потерять сознание, Эйгон видит молочно-белую кожу и красный глаз. Просыпается Эйгон резко, точно выплывает из темных вод и делает первый вздох. Он распахивает глаза. Эйгон не сразу понимает, где он находится. Это не покои Люка и не его — тут горящий камин, аккуратные стопки книг, зеленое покрывало и религиозные знаки на стенах. Покои матушки. Эйгон пытается приподняться — во всем теле чувствуется слабость, а горло неприятно саднит. Матушка, сосредоточенно читающая книгу, подскакивает с кресла, как только замечает, что он проснулся. Она откладывает книгу в сторону и обеспокоенно подбегает к нему, берет за руку: — Ты проснулся! — восклицает она. На ее лице читается волнение и испуг — тени залегли под глазами, превращая привычно бледное лицо в изможденное, и Эйгон чувствует вину. Он не помнит, что произошло, почему он оказался здесь, если заснул в покоях Люка, но понимает, что матушка волновалась из-за него. — Талия, — распоряжается она, не отрывая от него взгляд, полный тревоги, — зови мейстеров. Слышится хлопок закрывающейся двери и удаляющиеся шаги. — Что произошло? — хрипло спрашивает Эйгон. Матушка подносит ему чашу с водой и помогает выпить. Эйгону кажется, что ничего лучше этой воды он не пробовал за всю свою жизнь. — Тебя рвало кровью, — рассказывает она, пока Эйгон утоляет жажду, — ты трясся и задыхался, и если бы Люцерис вовремя не позвал мейстеров… Матушка не договаривает — мотает головой и поджимает губы, сдерживая слезы. — Прости, — неловко извиняется Эйгон, не зная, что ей сказать и нужно ли что-то говорить. Матушка игнорирует его слова, забирает пустую чашу и ставит обратно на столик. Ее руки дрожат, но выражение лица остается бесстрастным — словно она берет свои эмоции и чувства под жесткий контроль. — Сейчас придут мейстеры и осмотрят тебя, — преувеличенно спокойно говорит королева. Эйгон знает, что матери легче притвориться бездушной перед людьми, чем проявлять чувства. Это наедине она другая — и оттого ей было особенно тяжело прийти в себя после срыва в Дрифтмарке. — Мейстеры не исключают того, что тебя могли отравить. — Это не Люк, — мгновенно говорит Эйгон. Матушка никак не реагирует на его импульсивные слова, лишь гладит своими изящными пальцами тыльную сторону его ладони. Перед взором Эйгона из-за прикосновений мелькают золотые кандалы на ее руках и ногах, и он вздыхает — ну хотя бы не последние годы ее безумия. — Я верю, что юный Люцерис не мог так поступить, — говорит матушка, — он так испугался, когда увидел твое состояние, что поднял на уши весь замок. Она немного молчит, прежде чем сказать следующие слова: — Я не буду интересоваться, почему ночью ты оказался в его покоях, но кто-нибудь обязательно захочет узнать. Рейнира захочет узнать — вот что матушка хочет ему сказать. Эйгон мысленно стонет. Ну только серьезного разговора с сестрой по поводу растления ее сыночка ему не хватало! — Мы просто напились, мам, — тихо отвечает Эйгон. Матушка уже хочет что-то сказать, когда дверь открывается и заходят мейстеры. Она отпускает его руки — чувство потери пронзает на мгновение — и отходит в сторону, пропуская их вперед. Мейстеры осматривают его, наказывают пить травяной отвар и тихо шепчут матери свои предположения. — Моего сына рвало кровью! Разве вино может привести к этому? — повышает она голос, с вызовом во взгляде смотря на старшего из мейстеров. Должно быть, они предположили, что во всем виноват алкоголь — и пусть. Память Эйгона медленно проясняется, и он начинает вспоминать ночной кошмар. — В больших количествах, теоретически, Ваша Милость, может. Глаза матери вспыхивают зеленым огнем, но она берет себя в руки — знает, что гнев не поможет. Ободренный ее молчанием, мейстер говорит: — Принцу нужно восстановить силы и постараться воздержаться от дальнейшего употребления вин. Матушка кивает и взмахом руки отсылает их прочь. Снова подходит к кровати и садится. — Надо было тогда не разрешать тебе заново пить, — качает головой она, — ты хочешь есть? Я могу приказать поварам приготовить куриный бульон. Эйгон прислушивается к себе — есть не хочется, только тошнит немного. Он морщится и качает головой. — Хорошо, — кивает матушка, — тогда тебе следует поспать, еще раннее утро. — Боюсь, я не усну. — Тогда просто полежи, — она тянется к книге, оставленной на прикроватном столике, — а я тебе почитаю. Эйгон замечает корешок — ну, конечно, семиконечная звезда! Что еще может читать его мать, чтобы успокоиться? Но Эйгон не против — ему нравится ее спокойный и размеренный голос. — Тебе самой не помешало бы вздремнуть, — подмечает он. — Я лягу только когда буду уверена, что твоему здоровью ничего не грозит. Сердце Эйгона болезненно сжимается — ему нравится и одновременно не нравится, что матушка беспокоится о нем. Ее любовь в первую очередь губит ее саму. — Скоро должна заглянуть Хелейна, — говорит матушка, открывая книгу, — она сидела с тобой ночью, но я отослала ее поспать и набраться сил. Еще были Эймонд и Люцерис, но их пришлось отослать тоже. Они устроили недостойную их положения сцену. О, Эйгон прекрасно может представить, что было! Эймонд наверняка обвинил во всем Люка, а племянник не смог промолчать. Интересно, как за все время пребывания в столице они умудрились не подраться? Его размышления прерывает мелодичный голос — матушка выбирает благочестивые изречения Матери. Звук ее голоса успокаивает и погружает в дрему, так что Эйгон закрывает глаза. И вдруг он вспоминает. Мертвецы с ярко-голубыми глазами. Жгучий холод. Умирающий дракон. Его прошибает холодный пот. Это был не просто сон — у Эйгона не бывает просто снов — и это было не обычное предвидение ближайшего будущего. Что-то иное, страшное, надвигающееся на все человечество. Эйгон пытается сосредоточиться на голосе матери, на смысле слов, лишь бы избавиться от страха. Пальцы подрагивают, и он прячет их под одеяло. Белый хлад. Вечная зима. Слова отца, всплывающие в памяти: «Обещай мне, Рейнира. Обещай мне». Рейнира. «Она должна знать», — понимает Эйгон. Ему нескоро удается вырваться из чутких рук матери. Приходит Хелейна, и они вдвоем заставляют его выпить бульон и горький отвар, который посоветовали мейстеры. Только тогда (и после нытья Эйгона) его отпускает мать под приглядом королевского гвардейца. Хорошо, что не решается пойти вместе да не зовет сопроводить Коля. Эйгон не сразу находит покои Рейниры. Он мог бы попросить помощи у сира Эррика, но Эйгон чувствует, что должен сделать это самостоятельно — и ему удается отыскать дорогу. Около двери в ее покои стоит брат-близнец сира Эррика — сир Аррик — он без возражений пропускает принца. Эйгону везет — Рейнира одна. — Эйгон, — удивленно говорит она, заметив его. Сестра одета в домашнее черное платье и ее волосы еще не собраны — ей скоро рожать, и она часто пропускает завтраки. Эйгон неловко поводит плечами, заходя в комнату. — Не ожидала тебя тут увидеть, — произносит Рейнира спокойнее. — Нам нужно поговорить, — выпаливает Эйгон и добавляет уже тише, — сестра. Ему неловко здесь находиться и говорить с ней, тошно — в глазах Рейниры Эйгон видит пламя Санфаера. Он не хочет знать, как убьет ее, никогда не хотел — ни убивать, ни видеть это как в фиолетовых глазах, так и в своих кошмарах. Но дару-проклятию все равно. — Хорошо, — кивает Рейнира и присаживается на диван у камина. Жестом руки она приглашает его сесть рядом, что Эйгон и делает. Удивительно, но ее покои чем-то напоминают покои матушки — камин, диван и широкая кровать. Только тут нет ни приятного полумрака, ни зеленого цвета. — Как ты себя чувствуешь? — вежливо интересуется Рейнира, рассматривая его, — я слышала про ночной инцидент. Ее больше интересует не его самочувствие, а то, где именно произошел этот инцидент. Какой должно быть позор для матери, что ее милый и очаровательный сын выбрал в свои спутники пропащего пьяницу. — Сейчас уже лучше, — кривит губы в улыбке Эйгон, — но, дорогая сестра, я пришел говорить не об этом. Рейнира молчит — ее лицо бесстрастно, точно каменная маска — только рука успокаивающе поглаживает выступающий живот. Эйгону было бы неловко от ее показного равнодушия, если бы он не видел в ее глазах слезы и боль, потери и смерть. — Сон Эйгона Завоевателя, — говорит он, — песнь Льда и Пламени. Наконец каменная маска Рейниры трескается — ее лицо удивленно вытягивается. — Кто тебе рассказал? — переходит на шепот она, — отец? Эйгон фыркает — вот это шутка! Когда отец говорил ему что-то? Он умел только кидать разочарованные взгляды и сразу же отворачиваться, предпочитая не замечать наличие сына (сыновей и младшей дочери, если уж быть честным). Для короля существовала только Рейнира. И Эйгон уже давно с этим смирился. — Нет, — качает головой он, — я это видел. — Видел? — переспрашивает Рейнира. Эйгон пожимает плечами — раз он решил рассказать про сон, то следует перестать скрывать свой дар: — Мне снился сон, снилась вечная зима и кромешная тьма, снились ожившие мертвецы и сын льда и пламени. И сквозь этот сон я слышал голос нашего отца, который заставил тебя пообещать оберегать эту тайну. Рейнира отворачивается к потухшему камину, не говорит ни слова. Лицо ее снова превращается в маску. — Я думала, дар Дейнис достался Хелейне, — тихо говорит она. — Проклятие не обошло нас обоих. — Проклятие? — Разве можно назвать даром то, что я смотрю на тебя и знаю, как ты умрешь? — Должно быть, это ужасно. Ты не представляешь, как, сестра. — Должно быть. Рейнира погружается в свои мысли. Эйгон откидывается на спинку дивана и расслабленно вздыхает. Он все еще чувствует слабость в теле и легкую тошноту, но одновременно с этим и облегчение — тяжелая ноша медленно, но верно покидает его плечи. — Я признательна, что ты рассказал мне это, Эйгон, — говорит после недолгого молчания Рейнира, — но я не понимаю, зачем? — Я не хочу править и никогда этого не хотел, — признается он, — но я знаю, что это случится и помимо моего желания. Рейнира поворачивает голову в его сторону. У нее приподнятый подбородок и сталь во взгляде, несмотря на большой живот и непритязательный внешний вид — чувствуется, кто здесь истинная королева. — Я видел свою коронацию и знаю, к чему это приведет, — рассказывает Эйгон, — и я не желаю ослаблять королевство семейными распрями перед такой серьезной угрозой. — И что ты предлагаешь? — Я присягну тебе перед Малым советом, — решает Эйгон, — поклянусь, что ни я, ни мои дети не будут претендовать на Железный Трон. Давно было пора это сделать. — Почему сейчас? Ты мог сделать это и раньше. — Хелейна говорила мне, что судьбу нельзя изменить, что я могу сделать все только хуже, и потому я ничего не предпринимал. Но что может быть хуже, чем разрозненное королевство перед вечной зимой? Рейнира невесомо расслабляется. — Хорошо. Эйгон кивает и встает, подходит к двери. Может, Хелейна и наговорит ему всякого за этот поступок, будет смотреть с осуждением и страхом, но Эйгон чувствует, что так — правильно. — Эйгон, — зовет его Рейнира, прежде, чем он успевает покинуть ее покои, — ты поступил мудро. Как настоящий король. Он улыбается. — Упаси Семеро тебя кто-то услышит, дорогая сестра. — Я не шучу, — закатывает глаза Рейнира, — пусть все видят только твое пьянство и праздность, но я знаю, что ты умен. Я была бы рада увидеть тебя в моем Малом совете. Эйгон от удивления приоткрывает рот — даже дар не готовил его к таким словам. Более того, он и сам не думал об этом, привык к мысли, что станет королем против воли. — Это заманчивое предложение, сестра, — осторожно отвечает Эйгон, — я подумаю над этим. Рейнира кивает. Эйгон отворачивается и уже приоткрывает дверь, когда до него доносится ее голос: — Однако, когда твое самочувствие улучшится, я хотела поговорить о Люке. Эйгон стремительно выходит. Вот к таким разговорам он точно не готов. Выйдя в коридор, он идет на поиски Люцериса. Медленно и в компании сира Эррика обходит тренировочную площадку, библиотеку, даже заглядывает в покои Люка — но племянник, как назло, словно растворился в воздухе. Зато вместо него Эйгон находит Эймонда. — Брат, — произносит он. Эйгон чувствует несвойственное ему смущение — вчерашний разговор с Эймондом отзывается в груди горечью. Да и сам Эймонд даже не смотрит ему в глаза. Сир Эррик замирает на почтительном от них расстоянии. — Вижу, тебе стало лучше, — сухо подмечает Эймонд. — Твоими молитвами, — хмыкает Эйгон. Между ними воцаряется тишина — Эйгон хочет как-то загладить вчерашнее, но не знает, что сказать. Извиниться за то, что проводит время с Люком? Но это глупо да лишаться его общества в отведенный им судьбой промежуток времени Эйгон не станет. Но что еще нужно Эймонду? А стоит ли вообще что-то говорить? Эймонд очевидно волновался о нем, раз был рядом ночью. Или он находился с ним ради спокойствия матери и сестры? Как все сложно — иногда Эйгон ненавидит их запутанные семейные отношения. — Я действительно рад, что тебе лучше, — признается Эймонд. Значит, был ради него. Сердце болезненно сжимается, а в груди становится нестерпимо горячо — благодарность напополам с любовью примешиваются к комку боли и тоски. Эйгон открывает рот, собираясь уже было сказать какую-нибудь глупость, как слышит быстрые шаги. Братья одновременно поворачивают головы в сторону звука. Это Хелейна. Обычно спокойная и плавная сестра бежит в их сторону. Ее глаза сверкают нервным возбуждением, волосы растрепались от быстрого бега, золотая цепочка на шее перекрутилась и запуталась. — Эйгон! — радостно восклицает Хелейна. Она вцепляется в его руку, смотрит широко раскрытыми глазами. В голове Эйгона мелькают такие редкие счастливые видения — мелодичный смех Хелейны и летающая стайка бабочек, за которой она наблюдает в саду. — Ты должен пойти за мной. Хелейна даже не замечает рядом стоящего Эймонда — настолько заворожена собственными мыслями и Эйгоном. — Все в порядке? — спрашивает Эймонд, встревоженный ее непривычным состоянием. — Да, — говорит, не оборачиваясь в его сторону, — идем, Эйгон. Ее волнение мгновенно передается ему — Эйгон кивает, понимая Хелейну без слов. Она что-то увидела, настолько важное, чтобы нестись по коридорам замка. Надо спешить. Идут они так быстро, как только могут — слабость в теле Эйгона не дает ему перейти на бег — но он не сразу понимает, что Хелейна ведет его в детскую. Эйгона охватывает привычный страх, и он уже хочет затормозить и отказать идти, но не уверен, что такая Хелейна его не заставит. Служанки замирают, как только их видят. — Ваше Высочество! — восклицает одна из них, заметив Хелейну, — что случилось, вы так быстро ушли… Но Хелейна не слушает ее, подводит Эйгона к Джейхейрису, говорит: — Посмотри. Эйгон подавляет дрожь, поворачивается к своему сыну, с любопытством наблюдающему за ним, и вглядывается в фиолетовые глаза. Он ожидает увидеть привычную картину маленького тела без головы, алых от крови стен, слез на щеках Хелейны… Джейхейрису семнадцать, когда он впервые побеждает в турнире. Длинные светлые волосы выбиваются из пучка, когда он снимает шлем, прежде чем подъехать на лошади к трибуне и короновать мать Королевой Красоты — корона из белых роз на голове Хелейны выглядит причудливо, но на диво хорошо. Хелейна благодарит Джейхейриса кивком и передает венок улыбающейся Джейхейре. Эйгон кричит, что ему достались самые лучшие Таргариены, и Мейлор поддерживает его слова смехом. В реальности Эйгон отшатывается от сына. Он с недоверием смотрит на Хелейну. Боится, что все, что он увидел — мираж, ошибка, жестокая шутка судьбы. — Но как? — не понимает он. — Что-то изменилось, — поясняет Хелейна, не прекращая улыбаться, — ты что-то изменил, Эйгон. Сердце в груди бьется так быстро, что Эйгон, кажется, слышит его звук. Он не верит — не может поверить — но в видении все его дети счастливые, здоровые и живые. Хелейна радостно смеется и прижимается к нему, благодарно клюет губами в щеку. Глаза ее точно звезды — горят счастьем. Эйгон смотрит в них и видит, что она не кончает жизнь самоубийством, не делает страшный выбор, не выбрасывается из окна Твердыни Мейгора, продолжает жить. Эйгон видит, что она счастлива и довольна жизнью. Помог разговор с Рейнирой? Сон? Или Люк? Люк! — Я должен найти его, — взволнованно шепчет Эйгон, мягко сжимая ее руки. Ему чудится ее смех, а не привычный плач. — Да, — кивает Хелейна, — иди. Теперь он неподвластен морю. Эйгон кидает еще один взгляд на детей — Джейхейра рассеяно ему улыбается, но ему чудится, что в этот раз ее улыбка шире — отпускает руки Хелейны, ласково целует ее в лоб и спешит из комнаты. Даже слабость в теле не чувствует — волнение заставляет его прибавить шаг. Около своей комнаты Эйгон наконец находит Люцериса. — Вот ты где! — восклицает Люк, заметив его, — я искал тебя по всему замку! Даже сходил к твоей матери, ты бы видел, как она на меня смотрела! Эйгон тянет его в свои покои. — Идем, — требует взволнованным голосом. Он не подвластен морю — так сказала Хелейна. Но правда ли это? Может ли это оказаться такой желанной правдой? Люцерис не сопротивляется, заходит в покои за Эйгоном, оставляя сира Эррика ждать снаружи. — Что случилось? — замечает его состояние Люк, — ты в порядке? Я так испугался ночью, когда тебя начало рвать… Эйгон ладонями касается его лица, заставляя замолчать и посмотреть на себя — он жадно вглядывается в карие глаза. Люцерису двадцать пять. Он собирает свои темные кудри в хвост и надевает свободные рубашки, которые не скрывают широкий росчерк плеч. Дни он проводит то в Дрифтмарке, то в Королевской Гавани — Эйгон всегда с ним. В Дрифтмарке Люцерис внимательно читает книгу про Рок Валирии в библиотеке, пока Эйгон лениво рисует каракули на пустых страницах. Люк закатывает глаза, заметив это, и советует заняться делом, но Эйгон только хмыкает и говорит, что его дела еще читают. Люцерис возвращается к книге, но глаза его сверкают озорным блеском. Они сидят на заседании Малого совета рядом друг с другом — мастер над кораблями и мастер над монетой. Пока Люцерис внимательно слушает доклад мастера над законом — делает вид — ладонь Эйгона ложится на его колено и медленно ползет вверх. Люк перехватывает ее, и вместо того, чтобы убрать, переплетает их пальцы. Эйгон прячет улыбку в кубке вина. Люцерис моргает, и Эйгон возвращается в реальность. — Ты не умрешь, — счастливо произносит он, — ты будешь жить. Никакой войны, никакого танца драконов, никакого деления на черных и зеленых. — Ты что-то изменил, — догадывается Люцерис. — Да, — кивает Эйгон, — у меня получилось. Мои дети проживут долгую счастливую жизнь, ты проживешь долгую счастливую жизнь, Хелейна тоже. Все проживут. Он рассказывает и захлебывается от счастья — восхитительное чувство. — Я рад, — признается Люцерис, — я правда очень-очень рад. Ладони Эйгона соскальзывают с лица Люка, когда он тянет его к себе — расстояние между ними сокращается. «Какой красивый карий цвет», — решает он. Эйгон никогда не мог бы подумать, что у кого-нибудь окажутся такие красивые глаза и такие густые ресницы. В этот раз первым целует Эйгон — и поцелуй кажется ему слаще меда, желаннее любого вина. Прикосновение губ ознаменуется новым началом, новым будущем. Теперь уже не будет больнее — только счастливее. — Я говорил, что ты мой любимый племянник? — спрашивает Эйгон после поцелуя. От улыбки болят щеки. — Говорил, — кивает Люцерис, — но мне всегда будет приятно услышать это еще раз. Глаза Люка сверкают счастьем, глаза Люка полны их совместным будущим — и Эйгон принимает его.