Нелёгкая житуха наша

Эпиграф

Отче наш иже еси на небеси.

Мозгов ближним нашим дай же нам на сей день.

Избави нас от кринжа, яко же и мы ведём себя подобающе ради корешей наших.

И не введи нас во искушение надавать по харям балованным,

Избави нас от гнева неправедного, даже если они того заслуживают. Благослови пережить весь треш в и так нелегкой житухе нашей.

Аминь.

*** В храме имени Сефеля Праведного работал на полный день и по официальному трудовому договору, платил все налоги и получал все налоговые вычеты праведный юноша Хван, крещённый Харисим. Поговаривают, за имя забашлял самому Папе, чтоб не каким-нибудь Худионом нарекли. Забашлял, естественно, молитвами, хотя, кто знает, может и кадилом, в котором постукивала флешка с компроматом. Уберёг господь его от Содома и Гонореи, от родительства и общественного одобрения, наделил покоем невиданным, что смертные простые духотой прозвали да пальцем у виска покрутили, мол, импотент, а не лечится. Отец бы попросил поуважительнее, он, так-то, им грехи отпускает, и вообще, заечка. А флажки радужные да фиолетовые — так это от большой добродетели. От аскезы и духовности. Только рясу рабу божию белую подавай. Чтобы было что кофеём запачкать да бабки из бюджета стрясти — и обновить фасад по последним церковным трендам. Шмот устаревает так быстро, что никакой зарплаты не хватит. За кофей в итоге прилетело — мол, неисправности по вине владельца гарантией не покрываются — и стал юный святой отец кадилом махать как не в себя, под свечками за упокой садиться и в час пик в проходах резко тормозить без зазрения совести — аккурат по утрам, когда прихожане прихожают прямо из страбакса напротив. Чтобы поскорее новую униформу выдали. Проблема и посерьёзнее была у сына божия от отца всевышнего — красотой наделён, виданной лишь в журналах и инстаграмах, что прихожанки и захожанки глаз положить стремились наперебой. Особо агрессивно настроенные соседские монахини из тех, что хаживали в храм на фан-митинги, сбивались в банды и гадали, кто же сорвёт этот прекрасный цветок. Некоторые даже хватали друг друга на слабо (а хотелось бы священника за… Косички, в общем). Ларчик же открывался просто: кто сорвёт розу юную, лилию невинную, тот на восемь лет останется без цветов и с небом в клеточку — в женской исправительной клумбе строгого режима. И в мужской тоже, если вдруг. Даже если вдруг певчий Минхо. Негоже в двадцать первом веке асексуалов дискриминировать. Даже певчему, да. А певчий — тот ещё фрукт, если честно. Запретный плод в саду райском, павлин среди кур, лебедь среди гусей. Сарказма вагон, раздражения тележка да пипетка добродетели (в омуте закатанных глаз) — чтобы для баланса вселенной. Но только к кошкам. Господь над ним явно постарался, чтобы священнику больше не ткнули в лицо старым добрым «не нашёл ещё того самого. А как найдёшь, так сразу в кролики переквалифицируешься, нарожаешь деток вагон и борщи варить начнёшь». Харисим-то нашёл, да так драматично, что чуть патлы под горшок не отрезал, но ни кролики, ни борщи так и не настигли его. А настигла тахикардия да думы тяжёлые, сбиваться начал на проповедях — благо, несовершеннолетние прихожанки чаще просто смотрели в рот, нежели слушали, да и Библию знали дай бог до первой страницы, да и то, если у кого предки строгие были. А, судя по длине юбок, строгих предков было двое, и все достались мальчику из религиозной школы неподалёку, что не прикола ради шастал и даже не ради отца святого. О строгости его семейных традиций можно было судить лишь по брюкам в клеточку — а вот синие волосы и переводные наколки на лице являли собой вид самый, что ни на есть, богоугодный, ребёнка в нём выдавали креативного и крайне везучего на родаков. Либо просто совершеннолетнего, кто там этих зумеров разберёт. Может, он в той школе вообще препод. Хёнджин с опаской поглядывал, не пялится ли этот Хан на его сокровище, но Хан пялился в маленькую книжицу, да крестился так активно, что за свои профессиональные навыки неловко становилось монахиням. Сокровище было в безопасности, но не сердце священника. Оно явно намеревалось отдать богу душу — под залог, видимо — при одном лишь взгляде на голосистого юношу, чей ровный, словно из мрамора высеченный профиль очерчивала контровым светом огромная золочёная икона. Но даже подсвеченные её нимбом наэлектризованные волосы не отвлекали от странных взглядов, которые певчий бросал на служителя. Спалил, что ли? По окончании службы, едва не затерявшись в толпе прихожан, Минхо скользнул подсобку, Хёнджин за ним, по коридорчику, по ступенечкам, по закоулочкам — да так они и оказались в курилке под яблоней за храмом. Минхо выловил из-под полы звякающую пластиковую штуку, затянулся, выдул облако пара (такое огромное, что какой-нибудь рогатый малый Ян Чонин мог бы на нём жить). Ветер майский облако сдул обратно в лобовуху певчему, тот о действиях своих задумался, но ненадолго — и с завидным упорством продолжил дуть против ветра. — Чего стоишь, воздух переводишь? — пыхнул Минхо в сторону Хёнджина, и тот бы, если честно, поближе встал. Запах-то жвачечный, ягодный — вкус детской роскоши и мамкиных мандюлей за кошмар-какие-вредные жвачки. — Да я это, на перекур вышел… — А-а-а, — глубокомысленно протянул Минхо, — Ну кури, кури. — Ну вот, курю… — Да-а-а, — прошелестел чёрт на яблоне аккурат над головами, — Погода хорошая. Стоим курим. Рогами розовыми кивнул, с тонкой ветки свесил не менее тонкие ноги (явно чтобы понтануться свежекупленными подкрадулями с палёной распродажи «люкс по цене Зары») почти Минхо в лицо. Хёнджин дрогнул глазом, но не дёрнулся — и не спалился, что видит чертей. С таким палевом покатится он с работы, как алкоголик по социальной лестнице. Минхо, философски глядя в небо, устало выдохнул пар и короткое: — Экзорциста вызову. У Хёнджина по спине побежал холодок. Чонин ноги тут же подобрал, надулся и обиделся, что — Ироды окаянныя. Никто не хочет заценить подкрадули. Певчий затянулся и запрокинул голову. — Налоговая заценит. Поинтересуется, чего это ты на черевички кэш имеешь, а не делишься, — облако пара окутало рогатого с головы до ног и рассеялось. Чонин профырчался, руками да розовым хвостом поотмахивался, подкрадули подобрал на ветку, что подозрительно хрустнула, и пошёл по милому делу — жаловаться на невзгоды. — Эй, Хван, он меня не любит. Он злой. А Хван так и застыл в смешанных чувствах. Ему было всё ещё страшно, но легче, потому что, похоже, Минхо тоже видит всех этих тварей, но ещё страшнее, потому что — а что тогда Минхо за тварь? И в то же время любопытно было, ведь, действительно, а что Минхо за тварь? — Ну ты тварь, конечно, — вопреки желанию он предъявил Чонину, — Просил же не палить. Чонин тут же оскорбился, надулся, оттолкнулся от ветки, едва не зарядив ею в певчую голову, взмахнул кожистыми крыльями всё того же цвета «Неаполитанский розовый, а не ваш сраный нюд, дальтоники!» и улетел дуться под колокол, откуда его потом нужно будет долго выкуривать. Пока не приедет пицца с четырьмя видами сыра и всеми видами извинений. Минхо покачал головой и затянулся как следует. — Может, ты поэтому безвкусный? Ты не человек? Дух какой-нибудь? Хёнджин не решил, как отвечать и на какой вопрос, поэтому ляпнул просто что-то: — А ты с чего решил, что я безвкусный? — По запаху. Вкуса у тебя нет. Был бы вкус, ты стал бы авторским блюдом на моём столе дешёвого фаст-фуда. — Не уверен, как мне это воспринимать, но ты пугаешь. — Не страшнее людей. Я ещё цветочек. — Я думал, ты человек. — Лол, а ты капец наивный. — От тебя старый тинейджерский сленг звучит, как от моего бати приглашение играть в геншин. — Фу, не наводи на грех, ради всего святого. Договорились же не поминать геншин всуе. — Не всуе, а вслух. — Если бы тут было окно, я бы его открыл. — Какой ты вредный. Не зря мелкий по всей церкви ныкается. — Это из-за неформала с книжками по экзорцизму. Его нашёптывания даже на меня тоску наводят — а я не прям чёрт. Прикинь, каково мелкому, когда этот тип к нам каждый день приходит. Чёртовы оккультисты. — А ты тогда кто? Леший? — Фу, блин! Ещё скажи Кощей. Я суккуб. Потомственный. Чистокровный, первородный, вот эта вся дичь. — Это тот, который по ночам к одиноким женщинам разврат чинить приходит? — Ещё чего! Много чести простым смертным. Для этого есть эскорт. А я просто жру их похоть. И вообще, что за стереотипы? — Так поэтому я безвкусный? Даже суккубы игнорируют асексуалов. Конечно, у меня-то нет похоти. Я-то не достоин. Я ж дефектный. — Ты долбанутый. Давай жаловаться будешь после работы? — Не буду. — Конечно, это же не твоё нытьё каждый вечер плывёт по всему храму. Это всё я ною, что спина болит, что зарплату не повышают, что фасон-то устарел и что крышки на кофе стали дюже крепкие. — А сам-то? — А что я? Я люблю свою работу. Приходят смертные, прощение себе покупают. Как на базаре, ей-богу. Верой торгуем, шо пирожками. Оптом и в розницу. — Куплю свечку, поставлю за любовь. — Попроси у Сынмина скидку сотрудника. — Мы повздорили, он не скинет. Жрать свечки будет, но не скинет. Сказал, что я никогда никого не найду и подохну в одиночестве, как и подобает дитю Сатаны. — Чё прям так с порога? — Нет, сначала мы долго спорили, какой альбом и кто в Мамаму круче. Я сказал, что у него вкуса нет, а он — что мне и вкус не поможет. Ну и подохну в одиночестве. — Так круто же? Ты ж как раз не по этим делам. — Не круто. Я же не анти-романтик, сори, как говорится. И вообще, что за стереотипы? — Зумеры со своими должностями. Ну найди себе кого-нибудь, раз не круто. — Ты, вообще-то, тоже зумер. И никто не станет со мной встречаться. Всем давать подавай. — Ну и лохи. Люди, что с них взять. — Ты бы тоже не стал. — Ты даже не спросил. Для приличия хотя бы. — И что? Стал бы со мной встречаться? Зачем я тебе такой? — А почему нет? От тебя единственного не фонит за километр моей едой. С тобой спокойно говорить можно. Я из-за тебя и остался в этом храме. Изначально, конечно, потому что мои пациенты на тебя слетаются, как мухи на- на мёд, но теперь… — Я тебе нравлюсь? — Ну… Мне никто не нравился раньше. Я… Не знаю? — Боишься? — А что? Нельзя? Мужик боится только косметики? Ты поддерживаешь подавление эмоций? Чё ржёшь? — Милота. На самом деле, я-то с первого взгляда тебя невзлюбил. — Да, мне говорили, что таким фейсом я адекватных отпугиваю. — Да ты меня и сейчас в тонусе держишь. Сверлишь взглядом этим жутким. — Это мой обычный взгляд. Чё, прям жуткий? — Я думал, ты, как спалил, что нравишься мне, так теперь и презираешь. Планируешь мне тёмную в кладовке. «Не пустим содомитов на святую плитку храма!» — Стой. Что спалил? — А-а-а… Не спалил, значит. А чего пялился тогда? — Не пялился я. Смотрел иногда. А что, так заметно? — Я как жертва сталкера под прицелом. Всё тёмную ждал. Ну, знаешь. Ты, я, кладовка. Швабры. Романтика. — Так бы и сказал, я б у завхоза ключи выкупил на денёк. — Чан торгует доступом в служебные помещения? — Даже программу бонусов завёл. — Среди детей божьих этот явно приёмный. — Нет, этого сами сдали в детдом. У собутыльников промокод на скидку есть. Хочешь? — Так он же не пьёт. — Это он так сказал? Предложим — в запой убежит, как в закат. Хочешь? — Я не готов. — Ну я ж не про прям щас. Просто. На будущее. Всё-таки это… Швабры, романтика. Заходи, если чё. Накапаем завхозу стопарик — и хоть виллу в аренду. Главное потом его из-под забора вытащить. — Вечно ты меня под монастырь подводишь. Нравится целоваться посреди ржавых ведёр? — Чё, прям целоваться? — Ну, если хочешь, можем в шахматы сыграть. — Я же говорил, что больше с тобой в одном поле за шахматы не сяду. И вообще. Это признание? С грохотом из двери вываливается всклокоченный Сынмин и орёт сквозь неспортивные хрипы и кашель, пока Минхо судорожно прячет пыхалку под полой: — Эй, быстрее! Там мелкий! В колоколе застрял! Ревёт, не может выбраться! У Хёнджина есть ровно секунда, чтобы вздохнуть и закатить глаза одновременно: — Опять? Иду. — Да чтобы его черти на заборе повесили, — ворчит Минхо и следует за ними наверх. Хотя бы ради зрелища.