Для меня ты всё так же прекрасен

      Грелль любил своё лицо. От и до оно было прекрасным. Безупречным. Конечно, на первом месте у актрисы должны быть талант и мастерство, но без красивого лица такая дама всегда остаётся на второстепенных ролях, прозябая в тени более привлекательных конкуренток. Греллю повезло обладать и неоспоримым талантом, и идеальным лицом. За последним он ухаживал с особой тщательностью. Очищение, тонизирование, увлажнение утром и вечером, пилинг по субботам. Кожа становилась гладкой, упругой и чистой настолько, что не каждая следящая за собой аристократка нынешнего века могла похвастаться хоть приблизительно тем же. И конечно, такую красоту требовалось немного подчёркивать косметикой (непременно натуральной!). Нанося её и вертясь перед зеркалом, Грелль чувствовал себя уверенным во всём. Любые колкости становились нестрашны, а неудачи воспринимались с высокомерным безразличием. Уильям игнорирует его знаки внимания? Слепец: не видит, кого упускает. Бумажный хам из соседнего отдела сравнил с уличной девкой? Ему бы самому почаще на улице бывать. Жницы на выдаче кос презрительно отворачиваются? Пусть завидуют молча. Он великолепен, и он это знает.       В один прекрасный момент в жизни Грелля наконец появился тот, кто сумел оценить его красоту по достоинству. Они с Легендарным были знаком давно — ещё когда тот играл роль скромного гробовщика. И кто бы мог подумать, что именно этот, давно отказавшийся от очков жнец, разглядит то, что глупо игнорировали почти все в Департаменте. «Ты прекрасен», — склонив голову на бок, с улыбкой заметил он во вторую их встречу. И это был комплимент (звучавший неоспоримым фактом), на который Сатклифф никак не набивался. По крайней мере, в тот раз. Да Смерти ради, он тогда завалился уставший и злой, ведь Уилли заставил его после работы относить какие-то бумажки! О чём Грелль громко и с порога пожаловался, не постеснявшись посоветовать Легендарному в следующий раз самому прогуляться в Департамент, а не заставлять леди пропускать маникюр. На что получил чудаковатое хихиканье и лестный комментарий своему внешнему виду, вместо привычных упрёков. Наверное, именно тогда зародилась их дружба.       Сказать, что Грелль был в восторге от жнеца — ничего не сказать. И этот восторг только увеличивался по мере развития их знакомства. Гробовщик был совершенен с любой стороны. Интересный собеседник, понимающий друг, достойный соперник и просто прекрасный мужчина. А уж взгляд, которым он смотрел на Грелля, был красноречивее любых комплиментов. Пронизывающий, следящий, с отблесками молчаливого любования. Для него Сатклиффу хотелось блистать ещё ярче, хоть это было невозможно. Вместо этого он чаще разбавлял серые будни друга своим присутствием, вытаскивал его на прогулку, увлекал последними сплетнями Департамента, нередко вызывая улыбку. И неизменно сам получал наслаждение от чужого обожания, пусть почти всегда скрытого за завесой седых волос.       В одну из таких встреч Гробовщик дерзнул невесомо провести своими пальцами по гладким скулам Грелля. И он, посчитав, что никто не достоин этого более, позволил жнецу прикоснуться к святая святых. Тогда и каждый раз потом. Ведь столь аккуратные, бережные поглаживания не могли не быть ещё одним доказательством восхищения перед его красотой.       «Хоть у кого-то из мужчин обнаружился вкус», — думал в такие моменты расслабленный Сатклифф. А после смотрел в спокойные жёлто-зелёные глаза напротив и тут же себя поправлял: «Тц, у кого-то. У самого́ Легендарного».       Это была самая светлая полоса его жнецовой жизни.

~~~

      В очередной рабочий день было промозгло и скользко. Ужасно хотелось вернуться в так и не убранную тёплую постель, а лучше наведаться в похоронное бюро. Последний раз Греллю ужасно понравилось ощущение длинных пальцев на макушке, перебирающих волосы, пока он, лёжа головой на чужих коленях, читал какой-то роман. Но работа есть работа.       Плёнка взвилась вверх, жёлто-зелёные глаза скучающе просматривали кадры. Очередная заурядная жизнь, отложенная на потом, которое так и не наступило. Грелль подпёр щёку.       Вдруг пара лент воспоминаний дёрнулась от основного потока, и их концы устремились вниз, на жнеца. Секунда, и они врезались в подставленное поперёк лезвие косы. Чудом Сатклифф успел среагировать, отбив от себя слишком жизнелюбивую душу, в последний момент решившую так просто не сдаваться на милость смерти. Весь столб плёнок ощерился против него.       Грелль отпрыгнул назад, освобождая себе место для манёвров. Каблук неудачно соскользнул на мокрой черепице. Плёнка, летевшая до этого в грудь, прошла касательной по лицу, задев неловко выброшенную в падении руку. Рухнувший на спину Грелль почувствовал режущую боль и как развалились его любимые красные очки. Что-то тёплое стремительно проступало на лице. Одна из тонких струек стекла в рот, отдаваясь солёным металлом на языке. Чужая кровь обычно действовала на Сатклиффа возбуждающе, однако собственная, сочащаяся из ран на лице, вызвала дикую ярость.       Летевшие к лежачему противнику концы плёнки мгновенно оказались перерезаны. Хотя по регламенту в таких случаях до́лжно парировать.       — Да как ты посмела, жалкая душонка?! — скалясь, прокричал жнец.       Визг пилы — и вновь потянувшиеся ленты были отсечены. Рыча чуть ли не громче своей косы, Грелль кинулся в самую гущу кадров жизни. Человеческий глаз не успел бы уследить за скоростью, с которой осуществлялись взмахи жужжащего лезвия.       Шум успокоился только тогда, когда от плёнки остались лишь медленно оседающие клочки. Яростно выхватив из кармана свой список душ, Грелль с размаху поставил печать, кое-как собрал то, что осталось от воспоминаний, и телепортировался в Департамент.

~~~

      В медицинском кабинете врач возился с ранами уже добрых полчаса, выверяя каждый стежок, чтобы получились максимально аккуратные швы. Диспетчер Сатклифф попадал к нему не в первый раз, поэтому жнец знал свои перспективы, если у него, не дай Смерть, дрогнет рука. Закончив, он выдал мазь для ускорения заживления и отпустил пациента.       Когда Грелль вышел из кабинета, рабочий день, к счастью, закончился и в Департаменте почти никого не осталось. Для того, чтобы не светить полученным уродством лишний раз, он решил на всякий случай написать заявление на отгул. Чтобы омерзительные раны точно успели зажить полностью. Повезло, что в столе завалялись старые, сохранившиеся ещё со времён учёбы очки. Идти к Отцу за заменой в таком виде было непозволительно.       Заявление удалось подкинуть, не пересекаясь с Уилли. Закрывшись волосами, злой на дурацкую плёнку Сатклифф ушёл домой.

~~~

      Весь вечер Грелль старательно обрабатывал выданной мазью швы. Однако что-то пошло не так, потому что наутро раны не выглядели сильно лучше. К обеду тоже не наблюдалось изменений. Чем дольше картинка в зеркале не менялась, тем более очевидна становилась необходимость снова посетить врача и вытрясти у этого смазливого олуха, где он напортачил. Распушив чёлку и замотавшись шарфом по самые глаза, Грелль устремился в Департамент. В медкабинет он ворвался чуть ли не с ноги.       — Ты! — с порога налетел на как раз сбиравшегося на перерыв мужчину Сатклифф. — Что ты сделал? Почему они не заживают?!       Предчувствуя недоброе и одновременно стараясь не реагировать на ругательства, врач пригласил Грелля присесть и осторожно осмотрел лицо недовольного жнеца, после чего резюмировал:       — Заживление идёт.       — Да где идёт? Половина суток прошла, а они даже не затянулись!       И тут-то до врача дошло, что диспетчер не знает о характере ран, наносимых плёнками. И ему очень не хотелось быть тем, кто расскажет об этом заведённому жнецу. По крайней мере, без свидетелей и пока подопечный в сознании. Но выбора у мужчины не было.       — Мистер Сатклифф, — осторожно начал он, — что вы знаете о вреде, который может причинить плёнка жизни?       Уже собравшись обрушить всё своё недовольство на нерадивого медика, Грелль запнулся. Вопрос показался совершенно не к месту, но Сатклифф всё же ответил:       — Если попадёт внутрь жнеца, то он получит Шип Смерти, но это не мой случай.       — Доводилось ли вам видеть резаные раны, нанесённые плёнкой? — как мог аккуратно подводил врач.       Грелль задумался.       — Как-то раз видел, как она «впитывалась» в тело, но ран не оставляла.       — Дело в том, что если плёнка не, как вы выразились, «впитывается» в тело жнеца, то оставляет на нём порезы, которые невосприимчивы к жнецовской регенерации.       Грелль не вполне понял, что именно подразумевал врач, но ни одно возникшее предположение ему не нравилось.       — А именно?       — Иными словами, рана заживает так же, как у смертных.       — Хочешь сказать, что мне с этим убожеством минимум две недели ходить?       — Да. И, само собой, после останутся небольшие шрамы.       — ЧТО?!       Не успел врач глазом моргнуть, как оказался схвачен за грудки.       — Да ты, червь халатный, — Грелль яростно встряхнул его, — подшутить надо мной решил?! Посмешищем на весь Департамент сделать?! Да если не вернёшь, как было, я тебя так окрашу — всем отделом собирать будут!       — Мист-тер… Сатк-клифф, — сквозь тряску пытался оправдаться напуганный медик, — я сделал всё, ч-что было в пределах моих возмож-жностей.       — Грелль Сатклифф, — холодно раздался голос у входа, а после на Грелля с хлопком опустился секатор, заставляя отпустить чужой халат и схватиться за голову. — Ваш крик слышно на весь этаж.       — Уилли! — возмущённо взвыл Грелль, но видя строгий взгляд жалостливо захныкал. — Уилли, он сказал, что это будет недели две за-аживать и как у… у людей.       Уильям привычно поправил очки, не видя повода для драмы, кою в очередной раз развёл подчинённый.       — Возьмёте больничный на это время, если доктор сочтёт вас непригодным к исполнению обязанностей. Насчёт чего у меня сомнения.       — Не-е-ет, ты не понимаешь. Останутся шрамы! — Уильям приподнял бровь. Грелль ещё более жалобно пояснил: — Некрасивые!       — Не разыгрывайте трагедию, диспетчер Сатклифф. От работы это вас не освободит.       — Но…       — До конца рабочего дня я жду от вас оформленный больничный лист. А также объяснительную, почему одна из вчерашних плёнок, собранная вами, была сдана в ненадлежащем состоянии. И на будущее: заявление об отгуле необходимо отдавать мне лично в руки, а не просовывать под дверь.

~~~

      Больничный дали на две недели. В слабой надежде на ошибку врача, Грелль ежедневно наносил на раны толстый слой мази. Улучшения были так себе. На четвёртый день он самостоятельно снял швы, лишь бы не выходить лишний раз с этим из дома.       На шестой день закончились продукты, и выбора уже не было.       Другой цвет волос, шарф на пол-лица, бесформенная коричневая накидка с капюшоном поглубже. Грелль маскировался, как мог. Даже специально ссутулился и изменил походку, чтобы ни один случайный встречный его не узнал и не окликнул. Мало ли у кого будет сбор поблизости. Пусть лучше его примут за незнакомого чудака в каком-то тряпье и пройдут мимо, чем узнают и спросят, к чему этот маскарад.       И даже так каждую минуту вне дома Греллю казалось, что все всё видели. Видели невообразимо медленно заживающие порезы, мерзко мокнущие под наклеенными бинтами. Видели, что его идеальная внешность больше не имела права таковой называться. Видели, как он обезображен этими неровно стягивающимися полосами на лице. И брезгливо отворачивались. А кто-то тыкал пальцами и насмехался над его былой самоуверенностью. Злые, колкие взгляды мерещились отовсюду.       Домой Грелль летел пулей, чудом не растеряв сумки с едой.       К концу недели его навестил Рональд. Ну как навестил? Скорее постоял перед закрытой дверью и ушёл ни с чем. Грелль даже не обозначил своё присутствие в квартире. Незачем. Чем меньше жнецов, видели его таким, тем спокойнее Сатклиффу было. Ему с лихвой хватило Уильяма с докторишкой.       И естественно не было и речи о посещении Гробовщика. Из всех жнецов больше всего Грелль боялся показаться ему. Даже перед Уильямом не было так разочаровывающе противно от себя. За последнее время Грелль так привык к этому пронизывающему взгляду, которым Легендарный изучал его лицо. К неизменно довольной улыбке и лестным фразам, которые (он ни за что бы не признался) растекались мёдом по сердцу. Будто его боготворили. Кому он останется нужен, если не сойдут шрамы?       «Если…». И всё же глубоко в душе Грелль надеялся, что это не навсегда.       Зря.       На десятый день он долго и безучастно смотрел в зеркало ванной. Длинная зарубцевавшаяся полоса пересекала щёку и бровь, деля последнюю надвое. Параллельно с ней, ближе к центру лба, шла полоса короче. Ещё одна краснела на предплечье. Надежда, что они исчезнут, окончательно пропала.       Резкое движение, и кулак впечатывается в стеклянную поверхность. Зеркало осыпалось осколками. Грелль опустился на пол и беззвучно зашёлся слезами, сжимая руками собственные плечи.       Вот также, без предупреждения, оказалась разбита его жизнь.       Располосована.       

~~~

      В начале третьей недели затворничества снова кто-то постучал в дверь. Грелль безразлично повернул голову в сторону звука и снова вернулся к разглядыванию внутренности холодильника. Однако в этот раз для гостя не было принципиальным получить разрешение войти.       — Не хочешь поговорить? — спустя три минуты тишины раздалось со стороны окна.       Грелль тут же разогнулся и напрягся. Гостей он не ждал: волосы были собраны, а на теле спальная ночнушка с тонкими бретельками. И хоть кроме маленькой лампочки холодильника и блёклого месяца за окном ничто не освещало его фигуры, в полумраке кухни все его уродства отчётливо темнели на светлой коже. А ещё он совершенно не подготовил себя к этому разговору.       — Не смотри на меня, — непривычно низким голосом бросил Сатклифф не поворачиваясь.       Меньше всего Греллю хотелось, чтобы таким его увидел он. Плечи чуть сжались и отнюдь не из-за тянущей от техники прохлады. Словно в насмешку, зачесались шрамы на лице. Пальцы нервно сжимали край раскрытой дверцы.       Гробовщик же не замечал или умело игнорировал необычную сдержанность собеседника. Так же, как его странную просьбу.       — Ты перестал ко мне заходить и не появлялся на службе.       — У меня больничный.       — Кончился вчера, — голос жнеца раздался ближе. — Что случилось?       Грелль обнял себя руками, позволяя наконец дверце захлопнуться, забрав с собой самый яркий источник света.       — Ничего, с чем ты мог бы помочь. Уходи.       К концу фразы плечи непроизвольно затряслись. Медленно снедало осознание: ему действительно никто не мог помочь, а всё, чем закончится разговор, — отвращение на чужом лице.       Естественно, состояние Грелля не осталось незамеченным. Гробовщик осторожно положил руки на его подрагивающие плечи и успокаивающе сжал их. Большие пальцы нежно поглаживали открытую кожу.       — Расскажи.       Не приказ, не просьба. Приглашение. Приглашение сгрести всё, что гложет, в кучу и потоком излить на него, как обычно готового выслушать. Как обычно поступал Грелль, врываясь в его лавку. Какими же несущественными сейчас казались те будничные жалобы. Сравнятся ли незаслуженные сверхурочные с безвозвратной потерей части себя. Той, на которой держалось слишком многое: его амплуа, восприятие окружающими и самим собой, отношения с ним. Грелль предпочёл бы сбежать, скрыться на каком-нибудь необитаемом острове, лишь бы не показываться жнецу. Не омрачать те воспоминания, что у него остались. Но Легендарный продолжал его держать за плечи, явно не собираясь уходить. И Грелль знал, что тот в любом случае не отступится, не получив ответов. В груди образовался едкий ком.       «Раз он так настаивает», — зло блеснул глазами Сатклифф и резко развернулся, выставляя напоказ в слабом свете луны своё уродство.       Взгляд Гробовщика прошёлся по левой стороне лица.       — Ну и чего молчишь? Мерзко, да? Сам знаю. Если это всё, иди, я сегодня не в настроении.       Гробовщик не отреагировал на его язвительный тон, лишь молча приблизил своё лицо. Сатклифф зажмурился. Вот сейчас: он рассмотрит как следует своими подслеповатыми глазами и отвернётся. Отвернётся, чтобы уйти. И в памяти его останется не то идеальное, ровное лицо, по которому мягко проходились его уверенные пальцы, а грубые красные рубцы, так отвратительно выпирающие и стягивающие кожу. Последний важный жнец, что знал его прекрасной леди. Не выдержав и пяти секунд разглядывания, Грелль вывернулся из рук, отворачиваясь от многозначительно молчавшего посетителя. Пусть уходит! Разочарование в глазах Легендарного — последнее, что он хотел видеть.       Однако настойчивые руки снова обхватили Сатклиффа и развернули обратно. Без слов Гробовщик прижал его к себе. Одна рука легла на голову, мягко поглаживая. И Грелля как прорвало. Он ухватился за Легендарного, как утопающий за соломинку, утыкаясь носом в призывно подставленное плечо. Слёзы сами навернулись на глаза. С губ то и дело слетали мысли, гнетущие последние две недели. Всё, что он держал в себе без надежды на поддержку. Начиная с несправедливости случившегося, заканчивая своей никому ненужностью.       Гробовщик терпеливо стоял, принимая на себя эмоциональный выплеск. Когда Грелль перестал вздрагивать и затих, он осторожно приподнял его за подбородок. Нарочито медленно прошедшись спокойным взглядом по лицу, Легендарный остановился на глазах. Ласковым голосом, без намёка на обыденную шутливость, произнёс:       — Для меня ты всё так же прекрасен.       Приблизившись вплотную, он коротким движением мазнул носом по носу Грелля.       — И всегда будешь, моя леди.       Застывший Грелль не смел пошевелиться. Лишь с неверием уставился на такой знакомый, ни на йоту не утративший обожания взгляд. Любовавшийся им, как прежде. Мелькнуло осознание: быть может Легендарный всегда смотрел и не на лицо, а просто… на него самого?              Прохладные губы накрыли губы Грелля, закрывая все вопросы.

~~~

      Время близилось к двум часам ночи. Закончились разговоры обо всём, и в комнате стояла уютная тишина. Лёжа в кровати, Гробовщик пропускал между пальцами алые пряди обнимающего его Грелля. Истосковавшийся за две недели Сатклифф никак не хотел отпускать жнеца, умиротворённо наслаждаясь монотонными, ненавязчиво тянущими ощущениями у головы.       — Может, всё-таки выйдешь на работу? — нарушил тишину Легендарный.       Вмиг умиротворение исчезло, уступив напряжённости. С одной стороны работу никто не отменял. С другой: появиться в Департаменте вот так — всё равно, что выйти в свет в одном нижнем белье. Даже хуже. Причём нападки и раньше частенько сопровождали появление Грелля в отделе. Тогда он был уверен в своей неотразимости и плевать на них хотел. А что можно противопоставить сейчас? Как убедительно скрыть, что его это вполне себе волнует?       — Я… ну не могу я так просто объявиться с этим в Департаменте. Все начнут глумиться, блистать своими плоскими шутками, а мне и ответить будет нечего.       Гробовщик перевернулся, нависнув над Сатклиффом. В глазах зажглись весёлые искорки.       — А если я решу вопрос?       — И каким же образом?       Но Легендарный лишь загадочно улыбнулся.       — Выходи завтра — увидишь.

~~~

      Утром, в уже пустой квартире, Грелль взвесил все за и против. Решив довериться Гробовщику, он собрался, стиснув зубы проигнорировал конспиративный ритуал, сопровождавший его выход в свет последние две недели, и появился перед серым зданием Департамента. Однако войти, будто ничего не изменилось, было той ещё задачей. Встал вопрос: а как теперь себя вести? Невозмутимо сделать вид, что всё как обычно? Высокомерно игнорировать интерес, который возникнет у… каждого первого?       Зашёл Грелль, лишь изрядно продышавшись перед входом. Понадобилась вся актёрская выдержка, чтобы гордо держать спину и не вжимать голову в плечи. Нет, он не позволит ранениям, полученным при исполнении обязанностей (Уилли бы понравилась эта формулировка), навредить его образу.       Главный холл Департамента встретил своим привычным безразличием. Ожидаемо. Самым трудным представлялось пройти по своему третьему отделу, где все друг друга знают.       Первых троих встречных Сатклифф проигнорировал, даже не одарив взглядом. Начиная с четвёртого, принялся украдкой высматривать реакцию. Да, на него определённо обращали внимание. Но, вопреки ожидаемой насмешке, Грелль заметил, что большинство пялились на его лицо… с восторгом? Некоторые останавливались в попытках разглядеть его. Шедшие навстречу двое стажёров даже с энтузиазмом поздоровались, хотя обычно зелёные старались держаться подальше от эксцентричного "Алого жнеца". Грелль ничего не понимал.       К концу пути до своего с Рональдом кабинета разглядывания и перешёптывания, пусть даже восхищённые, порядком начали раздражать Сатклиффа. Хотя глубоко в душе он был этому даже рад. Лучше высокомерно раздражаться кем-то, чем уничижительно ненавидеть себя. Осталось только выяснить, что поспособствовало небывалой популярности. Разумеется, к этому был причастен Легендарный, так загадочно и не признавшийся ночью в своей задумке. Но каким образом?       Пребывающий в мыслях Грелля жнец внезапно обнаружился подпирающим стенку возле двери его кабинета. С непривычно не скрытым чёлкой лицом и — ещё более неожиданно — в рабочей форме он непринуждённо беседовал с кучкой столпившихся диспетчеров. Увидев Сатклиффа, Гробовщик помахал ему рукой. Жнецы, как по команде, устремили взгляды на лицо Грелля. Раздалось пару пораженных вздохов, кто-то удивлённо хмыкнул. От такого внимания зазудели рубцы.       Когда небольшое замешательство от появления Сатклиффа прошло, собравшиеся наперебой стали закидывать его вопросами и галдеть между собой.       — Ну, семпай, даёшь! Почему даже не намекнул?       — Поверить не могу, что ты согласился на это.       — Да кто не согласился бы?       — Ну знаешь, больно, наверное.       — А чем делали? Косой?       — Все говорили: худший работник. А начальство вон как отметило.       — Так и выбирали не по отчётам, наверное…       Грелль настолько ничего не понимал, что даже не возмутился на некоторые нелестные фразы. Только старательно продолжал держать лицо, пытаясь не выдать удивления. Как можно непринуждённей он перевёл взгляд с гудящей толпы на улыбающегося Гробовщика, чьи плечи подрагивали от сдерживаемого хихиканья. Тот уловил замаскированный намёк, и через мгновение поток галдежа прервал его насмешливый голос.       — Господа, уверен, у вас полно дел. А нам тут ещё рабочие моменты обсуждать.       Собравшиеся жнецы вмиг встрепенулись, обронили почтительное «конечно-конечно» и начали расходиться. Чуть задержавшийся Рональд успел пожелать Греллю удачи и умчался на сбор. Кто-то, уходя, одобрительно хлопнул по плечу.       Как только последний жнец скрылся, Гробовщик вволю захихикал, вероятно, вспоминая восторженные взгляды и разинутые рты, направленные на его актрису. Грелль закатил глаза и выжидающе скрестил руки на груди. Отсмеявшись, Легендарный открыл дверь кабинета и галантно пригласил Сатклиффа войти.       — Что ты сделал? — в лоб спросил Грелль, как только они оказались наедине.       Хихикнув, Гробовщик пожал плечами.       — Пустил слух, что ты теперь посвящён в ученики Легендарного и отмечен соответствующим знаком.       Грелль недоумённо выгнул брови. Хотел уточнить, но взгляд сам собой зацепился за продолговатый шрам на лице жнеца, словно нарочно открытый на всеобщее обозрение. «Или он действительно специально… Ради меня?» — осенило внезапное понимание.       Наблюдавший за сменяющимися эмоциями на лице Грелля Гробовщик удовлетворённо хмыкнул, свободно оперевшись на его рабочий стол. Сам Сатклифф, переварив пришедшее осознание, с сомнением заметил:       — У тебя же не бывает учеников. И что-то я не припомню, чтобы таким образом отмечали кандидатов на повышение.       — Ну, вдруг я решил заиметь. А это, считай, фирменный знак отличия.       — И что, все вот так просто поверят?       Гробовщик наклонил голову вбок, не переставая улыбаться. Хитро блеснули жёлто-зелёные глаза.       — Всем и не обязательно. Достаточно нескольких особо доверчивых и не в меру общительных — эффект налицо. Вместе нас видели, а там кому придёт в голову искать другое объяснение? Уильям неболтлив, к любезному из медкабинета я уже заглянул, — жнец подмигнул, выпрямляясь. — Для достоверности придётся, конечно, ещё тут помелькать, но это даже забавно. Давно не наблюдал, как молодежь…       Грелль не дал договорить Гробовщику, налетев на того с объятиями. Так пылко, что заставил снова опереться на стол.       — Спасибо, — чувственно проговорил Сатклифф, ощущая, как скользнула по спине мягко поддерживающая рука.       Тепло и безмерная благодарность плескались в душе. Не без доли восторга тому, как ловко Легендарный смог не просто замять катастрофическую ситуацию, а вывести её на благо репутации Грелля. Пусть пришлось прибегнуть к хитрости, но для него ли проблема вжиться в новую роль?       Отстранив от себя жнеца, Гробовщик нежно, совсем как раньше, провёл пальцами по его лицу, довольно задевая ногтями счастливую улыбку.       — Всё для тебя, моя прекрасная леди.       Переплетая дыхание, они соприкоснулись губами, наполнив кабинет влажными звуками. Грелль с чувством зарылся рукой в пепельные волосы.       Да, он безвозвратно лишился своей безупречной красоты, и этот факт будет вгрызаться в сознание при взгляде на каждое отражение. Но пока для кого-то он хорош и таким — для кого-то, готового убедить всех вокруг, что он стал только лучше, — Грелль сможет закрыть глаза на свои шрамы.