в андеграунде на седьмом небе от счастья

      коля расслабленно улыбается и прислоняет свою старую драную гитару к стене, рядом с собой. стертые и наверняка саднящие подушечки пальцев мазнули по струнам, а коля задумчиво склонив голову на бок, бормочет себе под нос о том, что надо бы настроить любимую. руслан глядит на него из-под полуприкрытых век взглядом, который клубится туманами, изжëвывая в лохмотья нижнюю губу, что отзывается на кончике языка его солью и металлом.       – как ты на этом хламе ещё можешь чë-то сыграть?       ромадов кидает на руса какой-то слишком наивный взгляд, простодушно пожимает плечами и, облизывая горящие от боли кончики пальцев, опять улыбается. улыбка слишком уж мягкая, наверное, любовь через небольшие цветные таблетки уже дотянулась до мозга своими ледяными пальцами и погрузилась в скопления нервов. любовь для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным.       нужна ладно. почти даром.       – как-то могу.       пальцы снова гладят с нежностью гриф и струны, ведь она его любовница и любовь одновременно. а потом обхватывают и поворачивают лицевой стороной к стене.       – зачем? я же шучу, нормальная гитара, чë ты как этот-то?       – я не затем. увидит – расстроится, – коля шутливо скалится и кладет на язык лимонно-жëлтую таблетку с птичкой.       – ты опоздал со своими волнениями по этому поводу. не много ли? – намекая на ещё одну ешку, хуй знает какую за вечер.       – много не бывает. хочешь?       тушенцов отрицательно мотает головой, но немного неискренне: когда он чистый, а ромадов – нет, то они как будто с разных планет. руслан любит чистого колю, но тот крайне редко таковым бывает. вот и сейчас – смеётся хрипло, трясет светлыми кудрями и опять лезет в зиплок больными, мятными пальцами, пропахшими табаком и вытаскивает таблеточку – со звездочкой, неоново-голубую, как и собственные голубые и лихорадочно блестящие глаза, мерцающие, как далекие, холодные звезды. взгляд, граничащий с полубезумием, как у того самого ебнутого ученого, по которому непонятно, гений тот, или псих. предлагать и не думает, кстати, потому что уже предлагал: кладет таблетку себе на язык, а руками быстро и неожиданно грубо притягивает руслана к себе за футболку. коля, жадно целуя парня, толкает в его рот ловким языком яркую таблеточку экстази. страсти именно любовной в этом поцелуе не особенно много, больше страсти поделиться своим трипом.              «ну же, пусть тебе будет так же хорошо, как и мне.»        горечь перебивает розовая сладость чужих губ и руслану чудится, что настолько нежным его приём был впервые.       – а так? – облизывает губы, чуть горчащие и пересохшие напрочь, а руслан хмыкает:       – надо сначала спрашивать, а потом уже запихивать мне её в рот насильно.       горечь слабая, но хотелось бы запить ее. рус бросает взгляд на бутылку эвиана с сомнительной водой из-под крана и не хочется вымывать драгоценный вкус колиного поцелуя этим сатанинским потом.       «потерплю».       – для этого и отвернул. чтобы не ревновала и не расстраивалась. и не расставалась.        руслан позволяет себе улыбнуться. милый он, блять.       – сложно играть на бывших?       коля кивает, растягивая слова тянучкой:       – не особенно. экс-любовница же не знает о том, что она экс, – и чуть, подумав, ответил на прошлый выпад, –и вообще, я спрашивал, не я виноват, что ты отказался! кстати, не сильно ты и сопротивлялся, так что никаких «насильно» – и, скалясь, снова губы растресканные облизывает, ловя взгляд чужой, смакуя поселившийся на них металлический привкус недавнего поцелуя, а руслану и крыть-то нечем, ибо слишком любит он колины обветренные губы.                    в голове приятно шумит, подреберье будто ментолом намазали, а губы саднит. рус знает, что таблетка ещё не подействовала, но поцелуй уже явно подействовал. безумно хочется поцеловаться ещё, безжалостно выебывая чужой рот языком, но коля снова лёг рядом, рассыпая волосы по паркету, макушкой кудрявой упираясь в худощавый бок брюнета. «моя наркота – коля» – мельком мысль в голове, но заострять внимание на ней не хочется, точнее, хз хочется, но не вмазанным. вмазанным хочется только целоваться до изнеможения.       руслан сплетает свои пальцы с раздербаненными в мясо колиными, другой рукой перебирает его волосы. они, прижавшись друг к другу и растянувшись на холодном полу и упираясь в него костями, разглядывают трещинки, которые под mdma становятся очень интересными, двоятся и строятся, пересекают друг друга и исчезают. снова и снова, и так по кругу. коля с дешевой сигаретой во рту рассматривает трещинки на потолке и тянет к ним руки в кровавых мозолях от струн своей расстроенной старой рейверши-гитары через клубы сигаретного дыма; руслан свозь никотиновый туман рассматривает обжженные пеплом и болью трещинки на колиных губах.       больше в квартире особо нечего рассматривать, но больше им и не нужно, ибо назвался панком – живи хуево. воображение может создать всё, что угодно, когда есть ешка и коля. и выходить не хочется, да и нужды в этом тушенцов не видит.       потому что целовать колю на улице — неправильно, надевать на колю чокер шипами внутрь — неправильно, курить с колей один косяк на территории школы — тоже, оказывается, неправильно. тогда нахуй она, эта улица, нужна.       коля неожиданно подтянувшись к лицу руса, облизывает его ото лба к скуле, оставляя широкий блестящий след, пахнущий сигаретами, обхватывая руками голову, укладывая ладони на противоположную щеку. просто потому что ему захотелось и руслан это понимает. чисто котёнок, но не накормленный от пуза, немного надменный, ухоженный и холёный пушистик, а тощий, непокорный, вечно голодный, дворовой такой котик. впрочем, коля непокорный со многими, но только не с русланом. парень тянет ромадова за чокер – тот самый, с шипами, который он сегодня бережно застегнул на его шее, приподняв кудри, шипами внутрь, касаясь подушечками влажной, мягкой кожи и ощущая, как мурашки втаптывают колю прямо в старенький вытертый паркет. шипы тревожат края ряда небольших проколов, охватывающих шею, и они снова начинают кровоточить, когда руслан натягивает этот чокер-поводок, словно коля непослушный пёс. больно, но сладко. ему нравится, иначе бы его глаза так не закатывались, а по телу не пробежала бы дрожь, которую руслан чувствует своим телом, когда прижимает разнеженного кудрявого к полу своим весом. коля шипит, ноги в старых кедах сучат по полу, а пальцы на ступнях поджимаются, будто сами по себе: чувствительность выкручена на максимум, и любое воздействие на его тело ощущается, будто по нежнейшим оголенным нервам проводят наждачкой. руки прижаты к полу и ромадов чувствует, как чокер снова натягивается и теплые алые струйки скользят дальше, под одежду: легкую футболку givenchy – та вещь, помимо гитары и бутылки эвиана, которую он взял из дома, который – полная чаша, перед тем, как сбежать к руслану в эту нарковскую берлогу – теперь расцвеченную багровыми реками там и тут; под неделями не стиранную желтую расстегнутую толстовку. измазанные серым пеплом подушечки пальцев зарываются в солнечную мякоть волос, горячий язык руслана касается сонной артерии на шее, над персональным ошейником, под острым подбородком, там, где лихорадочно бьется пульс, и парня кроет от того, как нежно трепещет на его языке эта артерия, бешено гоняя отравленную кровь.       а потом они все-таки выходят на улицу. тоже просто так, чтобы покошмарить народ.       руслан смотрит на старые часы на своем запястье, едва державшиеся на потертом ремешке. часы уже давно не идут, показывая полпятого вечера, но каждый раз, когда он на них смотрит, в реале всегда именно полпятого. он глядит на замершие – наверное, не стоило летом прыгать в пруд, не снимая их – стрелки часов, но видит только стрелки на колиных глазах, которые тот навел перед выходом старой подводкой, сверяясь с маленьким, треснувшем в уголке зеркале над древней раковиной и смешно приоткрывая рот – неаккуратные, чуть смазанные, воистину гранжовые стрелочки, чисто как у эми уайнхаус. в пруд они тогда прыгали вместе, в одежде и обнявшись. они – пьяные, влюбленные и счастливые. тогда им было по пятнадцать. руслан, смотря как коля слизистую подводит, вспоминает, как смешные кудряшки его парня распрямились, словно гигантской плойкой, а размытая водой краска стекала черными слезами по лицу; рваные кеды хлюпали грязноватой водой, когда они шли, насквозь вымокшие, по городу, дрожа, хотя солнце палило во всю. с полностью мокрой одежды, пропахшей тиной, на горячий асфальт капали капли воды, оставляя за ними темные круглые следы. вспоминает, как высохла их одежда, а потом снова промокла – от «слепого» дождя. потекшая краска на голубых глазах, веснушчатые щёки, которые греют ладони руслана, обветренные пухлые губы, слегка подсохшая кудрявая челка, спадающая до бровей, а на фоне этого закат и лужи с плавающими в них пузырями. а потом рассвет. в тот момент время летело незаметно, одежда вечером так и не высохла, потому что солнца уже не было, но им было почти все равно. ромадов, тем временем, и светлые ресницы покрыть давно подсохшей тушью – а-ля « да ща ебну водички и норм будет» – не забыл, ибо подводка с его родными белесыми ресницами по-дурацки смотрится. все, непременно, черное, потому что коля носит траур по этому миру. ну и потому что сам ромадов настолько солнечный, что мрачный акцент на веках будто делает его яркость вообще выносимой для обычных людей.       коля запрокидывает голову и смеётся, косые лучи солнца ласково играют с его кудряшками, по шее стекает кровь, застывая на ней и кончиках пальцев руса, как абстрактные картины сальвадора дали, а на вкус она как самый дикий рейв: едкость экстази, приторность мёда, острота металлических лезвий в неверных пальцах, колко гуляющая по языку и внутренней поверхности щëк — когда руслан пробует её, сцеловывая со слегка солоноватой кожи.       и всë-таки, всë это правильно. руслан не знает, что ещë может быть настолько чертовски правильным и естественным, как целовать колю на глазах женщин, чей возраст можно с натяжкой определить как бальзаковский, смотреть на их перекошенные ебала и игнорировать лицемерный пиздёж.       а коля... коля, он такой: может покорить любого своим звонким голосом, горько-сладкой улыбкой и веснушками. ах да, ещё он и кудрявый. руслан не знает почему, но его прёт от колиных кудряшек. голова, как в мягком облачке, в окружении упругих, сияющих на солнце завитков будто обрамлена ангельским нимбом, как у святых со старинных фресок, как на его старой белой толстовке с иисусом. коля, каким бы он не был ебанутым – охуенный. кудри падают на лица обоих, когда руслан смакует его горько-сладкую улыбку, целуя. горечь сигарет, сладость энергетика, размазанная косметика на глазах, веснушки на поцелованном солнцем носу. он фыркает, отстраняется и потешно морщит нос, чихая.       – хочешь сказать, если бы я не остранился, ты бы чихнул мне в рот? – руслан усмехается уголком губ.       – ага, типа того.

***

      в открытое окно кухни залетают игольчатые льдинки с улицы и падают на лица парней, лежавших на чуток припорошенном кафеле. когда ветер дует сильнее, можно даже услышать тихое дребезжание оконных стекол, едва держащихся в своих, деревянных рамах, древних как мир. коля кутается в ветхую черную толстовку руслана, насквозь пропахшую им и сигаретами, и никакие стирки не помогли бы. коля любит носить вещи своего почти-что-парня – в них он чувствует себя защищенным и ему просто нравится. повода нет, но так будто еще ближе к нему. руслан лежит в футболке и коля обнимает его, мягко ведя кончиком носа по шее, ныряя носом в яремную ямку. пахнет тем же. шепчет мягко в ключицы:       – жаль, что это не меф. я бы делал мефедроновых ангелов.       холода нет, есть только жгучее, терпкое, пьянящее наслаждение.       кисти руслана скользят по шее коли, холодные, как льдинки, таявшие в завитках кудряшек, и чешуек сухих губ тушенцова касается талая вода, бережно смачивая тонкую, иссохшую плоть. изломы пальцев приподнимают подбородок ромадова, а тот распахивает свои невозможные глаза в светлых ресницах, лишённых тяжести туши. глаза-то наивные до ужаса, а улыбка скрывает хитринку. пока что чистый. губы бесцветные, почти белые. он первый тянется к губам, которые тянут из его собственных тепло ещё больше снега и ветра, первый стягивает с себя его толстовку, позволяя утонуть ему в сладостном запахе его тела, так чертовски напоминающем клубнику: сколько бы он не блевал от действия всей наркоты, сколько бы не скурил крепких сигает – вкус у него впитавшей всю сладость солнца клубники.       задранные и не до конца снятые шмотки, так и не закрытое окно, забытые сигареты на краю потресканного блюдечка-пепельницы, слюна вместо смазки — и поебать на это, абсолютно, кристаллически поебать — коля на холодном кафеле, до дрожи горячий, как асфальт в летний день, плавится под русланом, стонет в сгиб локтя, и слëзы выступают на глазах, а руслан глухо шипит куда-то в его затылок, путаясь в витках его голоса, как в паутине, касаясь чужих покрасневших ушей жарким дыханием, и подаётся бёдрами ещё сильнее, впиваясь пальцами в молочную плоть бёдер ромадова, стараясь натягивать его на себя аккуратными рывками, заставляя проехаться грудью по ледяному, как огромный брикет мороженого, полу. коля хрипло воет и тяжело, часто дышит, беспорядочно сжимая внутри и выгнувшись в неестественной позе, царапает обломанными ногтями мокрый пол и облизывает пересохшие губы. близко. внутри, настолько, что ближе и быть не может. все равно на то, что очень больно – руслан рядом, а это значит, что все будет хорошо. коля не знает, что будет завтра – но сейчас все будет хорошо, потому что они вместе. искры удовольствия золотистыми всполохами почти тонут в океане боли, а внутри печёт. руслан охватывает правой рукой его член, дроча быстро, грубо, до тягучей паточной боли, выматывающей и тянущей последние силы, доводя до безумия, и думая про себя, что другим их секс быть и не мог: грязным и болезненным для обоих, но даже если так – акта любви чище, нежнее и искреннее тушенцов не знает.       после они лежат в липких душных объятиях. и это тоже правильно. коля, хоть и горит синим пламенем, мёрзнет как не в себя и просит:       – блять, руся, мне холодно.       руслан тянется за толстовкой и прикрывает самого настоящего мефедронового ангела, на котором тонкая футболка и болтаются — надеть вещи нормально нет сил — штаны с бельём на одной щиколотке, и обнимает его, такого тёплого и своего.       слышит, как коля шуршит пакетиком – тем пресловутым пакетиком, в котором таблетки не заканчиваются. они принимают свои сладкие цветные сны и рус закрывает глаза, переживая приход. вот – мятных холодок под кожей и сильный толчок в области груди... и вот он, мир: вновь объемный, яркий и вкусный. это так восхитительно, но то что коля под боком – еще более восхитительно. он сам, как седьмая небесная сфера: его ресницы, что трепещут на его плече, чуть щекоча, изгиб его бледных распухших губ и его слегка анемичный, сорванный голос.       – с тобой я чувствую себя, как в три часа ночи в алтуфьево, когда пошёл за закладкой, – бормочет ромадов, тыкаясь носом руслану куда-то в ключицу, льдинки тают на слегка вздрагивающих от контраста температур плечах, оголенных футболкой, которая ему велика.       – что, блять?       – ну, в смысле, маленьким и беззащитным, – смеётся коля, и рус долго думает, комплимент это или оскорбление. туман в мозгах мешает мыслительному процессу, неон выжег все нежные нейронные ткани, но в итоге он приходит к выводу, что комплимент. безумно хочется услышать ещё что-нибудь от коли, но тот, кажется, пристроился спать и говорить больше не собирается. тушенцов трясёт его за плечо, смотрит в заспанные тёмные из-за расширенных зрачков глаза и просит:       – спой мне, а? похуй чë, просто пой.       – я голос сорвал, – больной и придурошный вороний грай выходит вместо смеха, в правом глазу лопнул сосудик и это охуительно сочетается с тонненьким ободком его голубой радужки.       – а когда тебе это мешало?       – бля, русь, иди нахуй.       – ну коль, не выёбывайся, – руслан оглаживает ранки на шее подушечкой большого пальца и проводит языком по бархатной кромке ушей, – давай.       абсолютно сахарное от ромадова «хуй с тобой» и голос его, мягкий и чистый, но немного неверный, потому что сам парень теряется в ощущениях, наскоро прочищенный кашлем, без всякой хрипотцы — что само по себе поразительно — тянет:       – и я спускаюсь в андеграунд, чтобы там тебя любить...       только андеграунд. коля не терпит полумер, и в этом руслан с ним согласен и в то же время чертовски не понимает. то есть понимает, конечно, но не может так же: отдавать так всего себя, чтоб без остатка, чтобы то ни было: школа, потому что он ебаный отличник, точнее, был им; музыка, потому что гитара его раздобана к хуям; наркотики, потому что чистым он не бывает; рейвы, поэтому кроссы у обоих дырявые, как у истинных панков; боль, потому что на теле нет живого места. и любовь. любовь. просто потому что любят они изо всех сил.       ну и пение, конечно. потому что так управлять своим голосом, как хорошо отлаженным инструментом, может только он.       коля запрокидывает голову с улыбкой – ему больно, слëзы дрожат в уголках блестящих ресниц, но он терпит. ну, конечно, так только в фанфиках бывает, что сразу приятно, а если учитывать, что и вместо нормальной подготовки была хуйня хуйнёй, то и говорить не приходится о том, что коля чувствует себя так, что его отпиздили и пустили по кругу всем люблино.       – блять, я встать не могу, ноги дрожат.       – слышал бы ты, сколько сук мне это говорили, – тушенцов тянется за сигаретой и коля благодарно затягивается из чужих рук и выпускает дым через ноздри.       – пиздишь, как дышишь.       пусть у них сейчас нет денег на метро, да и вообще ни на что, если так подумать, они давно не ели суп и не стирали одежду, пусть даже в этом подобии на квартирку, где их ебучая гейская радуга вздернулась на потолке, холодно, как в аду викингов, но коля точно знает, что все будет хорошо. ведь они все-таки вместе.

***

      руслан сидит на подоконнике в подъезде и ждёт ромадова с неизменной дрянной сигаретой в руках – вышел подышать, как он это называет и, в каком-то смысле, это правда. он смотрит через мутное и грязное подъездное окно, из которого сифонит так, что его чуть с восседалища не сдувает, на агрессивные волосы анорексично-худой, немного смахивавшей на солевую барби, девочки-соседки во дворе: длинные, до колен, они полыхают болезненно-воспаленным красным для его чувствительных после таблов глаз, поэтому он поспешно их закрывает, не отвечая на её робкую улыбку и влажный взгляд из-под очков в массивной черной оправе. пошла нахуй. ресницы на воспаленных веках трепещут, отравленный дым проникает в легкие и жить становится чуть проще. еды нет, как и всегда. голодный желудок заходится в приступах от никотина, но руслана устраивает. первая сигарета осыпается грязно-серыми конфетти на бетонный пол. пальцы, перемазанные графитно-серым достают из помятой пачки еще одну, страшно дефицитную никотиновую палочку, которые имеют обыкновение заканчиваться в самый неподходящий момент. поспешно сует фильтр между запекшихся губ и поджигает от спички, жадно затягиваясь, будто не он только что в пару затяжек выкурил целую и далеко не слабую сигарету. обычно он успевает две-три выкурить, когда кудрявый выходит из квартиры со своей гитарой в потрепанном, явно просящим каши, чехле, висящим на спине, и они спускаются в андеграунд, чтобы там любить друг друга вечно, ну или, может, ещё пару недель.       – позавтракаешь? – рус протягивает пачку с так называемым «завтраком»: крепких, как ристретто, тонких сигарет с фильтром и ароматом пидорской вишни, которые ромадов так любит. мишлен отдыхает. конечно, денег на сигареты у них нет, но на вчерашнем рейве тушенцов стащил их из кармана какой-то альт-милфы, специально для своей королевы. коля смотрит на него этим своим экзальтированным взглядом – тот самый восторг, в который мог его привести только очередной способ медленно себя убить – и мечтательно тянет, благоговейно забирая плоскую глянцевую пачку:       – мои любимые... пасиб, пиздатый завтрак.       наверное, в параллельной вселенной они и правда сошли бы за крепкий-крепкий кофе с вишневым ликером.       молочно-белые ладони с обломанными длинными ногтями – в крови: суют в рот сигарету и хлопают по карманам в поисках зажигалки и тушенцов чувствует, как футболка его присохла к царапинам на спине, оставленными этими ногтями. впрочем, это же коля, а ему можно. из раздумий его выводит чуть невнятное:       – руся, у тебя зажигалка есть?       руслан щурит карие глаза с полопавшимися к хуям капиллярами, смотря на пухлые колины губы – растресканные и пересохшие, обхватывающие фильтр сигареты и думает о том, как же им жалко умирать здоровыми. и протягивает спички.              когда коля поёт ему влюблино, то руслан готов поверить, что они вместе навсегда, как и в то, что тот живёт в ебучем люблино, но факт в том, что он живёт в марьино, и этот факт неимоверно раздражает и бесит, хоть между люблино и марьино пять минут езды, то между русланом и колей – ебаная вечность, даже на метро. но на метро денег нет, поэтому они идут пешком – гуляют ведь.       коля таращит глаза со свеженаведëнным мейком «на выход» и говорит очень-очень медленно, тыкая в себя пальцем:       – да и хорошо, блять, в люблино меня бы уже с таким макияжем в подворотне выебали.       – ну или по туману в капотню вывезли бы. и тоже выебали.       – или-или...       ромадов мнётся, пальцами показывает фифти-фифти. запах вишневых сигарет, хозяйственного мыла, обмылком которого выстирана, и мороза, на коем высушена его выцветшая и когда-то дорогая футболка; кудрявые волосы на макушке пружинками собраны в два пучка, остальные едва прикрывают шею; крупные блёстки, которые руслан спёр спешл фор коля на пидорский февральский праздник в летуале со стенда бьюти бомб, вместе с теми ебаными пружинками – они сверкают на его щеках в такт движениям рук, а складочки на сложенных в улыбке губах щекочут нервы. вообще-то, что пучки, что глиттер коле безумно идет и руслан вообще не жалеет.       и пусть коля живёт в марьино, они всегда пешкодраном шлепают винтажными кедами по зиме в люблино – погулять, будто это сокольники или неверлэнд. подошва летняя – скользкая пиздец и через каждый шаг приходится пять метров проезжать. коля прячет свои накрашенные глаза с расширенными зрачками за стёклами огромных, на полрожи, жёлтых очков, руслан достает такие же, только чëрные, защищая колю от анального изнасилования в подворотне, и они гуляют, пока щëки и носы не начинают терять чувствительность. они греют покрасневшие пальцы над огнём зажигалки и выпивают друг друга досуха жадными, захлëбывающимися поцелуями, будто пытаясь распробовать друг друга – особенно руслан. иногда ему даже кажется, что так он сможет понять, какой дрянью его эмочка закинулась сегодня, но то, что запихал в себя ромадов, знает только ромадов. он говорит, что ничего особенного, показывает пакетик с яркими, не переводящимися таблетками и кладет одну себе на язык – на этот раз на ней оторванное с мясом крылышко феечки винкс – и почти не кривится от горечи, которая будто рассыпается внутри стальными, жёсткими иглами, и это так похоже на его чокер – прямая доставка боли и удовольствия в мозг. руслан выразительно смотрит на него, хоть роль праповедника всегда удавалась ему хуёвей некуда, но коля только скалится:       – все равно мы когда-нибудь сдохнем.       – а сейчас?       – а сейчас все здорово! сдохнем мы потом.       руслан думает, что справедливо – ну не умирать же здоровым, в конце-то концов! – и тоже берёт себе одну: с улыбающейся рожицей а вместо глаз сердечки – ирония. ощущения обостряются, а все проблемы отходят на задний план, оставляя только хорошее. очки, не зря взятые, скрывают его глаза-почти-сердечки, привычно окрашивают мир в цвет спелого негра, трип вполне обыденный, но коля заставляет его сиять новыми гранями удовольствия и добавляет в мрачную гамму солнечно-жёлтый и морозно-голубой – слава украине, однако. холодные пальцы лезут под лонгслив, и недокормленный ромадов жмурится от того, как они касаются тазовых косточек и пересчитывают рëбра. руслан шутит о том, что коля явно прогуливает физкультуру, судя по фигуре педовки, а коля смеётся и говорит, что педовки среди них явно две, потому что они вместе прогуливали эту ебаную физкультуру. улыбка против воли прорезает покрасневшие щеки кудрявого и джинсы руса на его красных острых коленках, сквозь дырки в которых мороз тоже лезет обжигающим холодом. тушенцов, хихикая, утыкается носом куда-то слегка подмороженному – палку в голову забить и от эскимо не отличить – ромадову в скулу и предлагает пойти погреться в тц, а заодно и перехватить какой-нибудь нямки со столов в фудкорте. всë так реально и нереально одновременно. вот рука коли в тонких клюквенных трещинках от мороза в его собственной – самое реальное, что может быть в этом ебаном мире, а нереальное – это то, какой он всë-таки еблан, но руслану на это абсолютно похуй, потому что коля охуенный. и, похоже, мысли сходятся, потому что предмет его мыслей подтягивается к его уху, мазнув сладко пахнущими кудрями нос, и шепчет ему:       – иди нахуй, сам еблан. но охуенный.       ебланят они много и оба, поэтому справедливо.       пальцы на руке коли сжимаются сильнее, он дурашливо поднимает глаза к небу и спрашивает абсолютно дибильно-мечтательным голосом:       – руся, а ты меня любишь?       руслан, в это время закуривший, и как раз затянувшийся давится дымом и кашляет, долбя себя по груди и таращит глаза на ромадова, который продолжает по-идиотски мечтательно вздыхать, смотря в небо.       – ну, допустим, а что?       – правда?       – если бы я тебя не любил, у меня бы на тебя не стоял, знаешь ли.       они дико угарают, цепляются друг за друга, стараясь не упасть и заставляя исходить на говно всех бабушек люблино. и оба счастливы.       ведь всë так чертовски правильно!