Непопулярные имена и невозможные привязанности

Прибежище безнадежных дел, забытых убеждений, непопулярных имен и невозможных привязанностей. Мэтью Арнольд

Одна дорога. Две дороги. Одна дорога, разветвляющаяся в разные стороны. Ты смотришь вперед. На твоем плече лежит рука — твердая знакомая тяжесть. — У нас всегда будут разные пути, Чарльз, но это не значит, что они никогда не пересекутся. Тогда тебя его слова ни капельки не утешают. Позже ради этих редких моментов ты начинаешь жить. *** — Так бы и разорвал тебя, — говорит Эрик и целует тебя в живот, проводит рукой по редким волоскам, спускающимся к паху. Обнаженные, вы растянулись на твоей кровати; в послеполуденных солнечных лучах даже бледная кожа начинает светиться жизнью. Ты хочешь, чтобы он обхватил твой член, но вместо этого Эрик тебя дразнит. Без этого желаемого тебе не получить. — О, это одно из фундаментальных различий между нами, — говоришь ты с улыбкой, а потом ахаешь, когда он, все еще дразня, обводит пальцем твой вход. Он тоже возбужден, его твердый член вздымается между бедер. Ты хочешь, чтобы Эрик вошел в тебя. Ты хочешь Эрика — всего. — Я же хочу собрать тебя из осколков, — вместо этого продолжаешь ты, потому что остальное ему известно. Твой срывающийся голос звучит отчаянно, но ты даже не пытаешься это скрыть. Вы всегда честны друг с другом — по крайней мере, во всем, что говорите. О некоторых вещах вы предпочитаете молчать. Он вводит в тебя палец. Руки у Эрика красивые, большие, покрытые шрамами и мозолистые. — Настоящая разница между нами в том, что я не считаю, что меня нужно собирать из осколков, — печально отвечает он, будто ты думаешь, что его любовь тебя недостойна. Такая мысль никогда не приходила тебе в голову, но, пока он снова свободно не впустит тебя в свое сознание, ты не сможешь убедить его в обратном, но все равно продолжаешь пытаться. В конце концов, ты же учился в Оксфорде — прибежище безнадежных дел. — Просто подталкиваю в правильном направлении? — криво усмехаешься ты, потому что иногда ведешь себя глупо и начинаешь спорить — даже когда внутри тебя пальцы, словно пытающиеся разорвать на части. Эрик всегда знал, как разорвать на части как твое тело, так и душу. — Нет, — уверенно отвечает он, продолжая покрывать поцелуями твой живот, но пальцы убирает. Ты прикусываешь губу и поднимаешь руку, чтобы направить его пальцы обратно, но опускаешь ее, увидев, как на лице Эрика мелькает улыбка. Твое нетерпение его забавляет. — Ты не хочешь, чтобы я передумал? Присоединился к тебе? — недоверчиво спрашиваешь ты, качая головой. Нет, не недоверчиво, ведь ты знаешь, что он не врет. Удивительно. Он удивил тебя. — Хочу ли я, чтобы мы были вместе? — уточняет он так спокойно, будто вы оба не страдаете от постоянного желания этой единственной, простой и невозможной вещи. Он опускает голову тебе на бедро, но ты этого не чувствуешь (ни тепла, ни давления, просто видишь, как нога чуть опускается под его весом). Выражение твоего лица, видимо, меняется, потому что Эрик перемещается чуть выше, туда, где чувствительность не пропала, и продолжает: — Конечно, хочу. Но для тебя передумать означает отказаться от своей фундаментальной веры в человечество. По-моему, это слепая вера, а ты — самый умный дурак из всех, кого я знаю, — он невесело смеется, — но для меня невыносимо представлять, что ты можешь потерять свою веру. Невыносимо думать, что мир настолько плох, что ты можешь отказаться от своих убеждений. — Ты сам хотел бы обладать моей верой, — медленно произносишь ты; его откровенное признание поразило тебя. — Больше всего на свете тебе хочется верить в добро, пусть ты и считаешь, что это делает меня уязвимым. — Он достаточно часто называл тебя наивным и дураком, но сейчас от него веет страхом перед тем, что может случиться, если он когда-нибудь ослабит свою защиту, и тоскливым стремлением к безопасному миру, в котором не будет места для этого страха. Больно сознавать, но этого ты никогда не сможешь ему дать. — Неужели это так тебя удивляет? — спрашивает он, и ты задумываешься, почему никогда не осознавал этого раньше. Ты представляешь, как маленького Эрика тащат по холодной серой улице, усеянной разбитыми стеклами, и он не ощущает ничего, кроме ненависти, и не слышит ничего, кроме оскорблений, и все же он хотел, чтобы в людях было достаточно добра, чтобы смягчить его. Но добра вечно недостаточно. Недостаточно, чтобы искупить все страдания, которые он пережил. Так что вера для него — дело безнадежное, как погоня за ветром. Он может почувствовать лишь самую грань твоей веры, чтобы чуть согреть свое еще не до конца очерствевшее сердце. — Трахни меня, — сглотнув, просишь ты, потому что вы оба этого хотите, и чем скорее он тебя трахнет, тем скорее вытянется рядом, ты обнимешь его, и на некоторое время вы оба сможете обо всем забыть. *** — Уже поздно, — говорит он, глядя в окно. Лежа, не шевелясь в твоих объятиях, он смотрит, как солнце перемещается с одной стороны стекла на другую, а потом вообще исчезает из вида. Никто из вас ничего не сказал, но ты думал «Я люблю тебя» слишком громко, и он наверняка услышал. — Ты мог бы остаться на ночь, — привычно предлагаешь ты. — У нашей истории не будет счастливого конца, — привычно качает головой Эрик. Он смирился, взгляд снова стал печальным. Он отстраняется от тепла, как будто боится, что может к нему привыкнуть. Ты знаешь, что это правда, что однажды ваши пути либо окончательно разойдутся, либо столкнут вас в какой-нибудь заварушке, в которой уничтожат вас обоих. Увы, ваши дороги никогда не будут идти параллельно, но пока ты еще не готов принять этот факт. Так что ты отвечаешь той единственной истиной, которая для тебя непреложна. Обещание, которое он тебе дал. То, что делает счастливыми вас обоих. — Наши пути будут продолжать пересекаться. — Ты улыбаешься, и он улыбается в ответ. Ты притягиваешь его к себе и скрепляешь обещание поцелуем, а потом Эрик встает и уходит. Ты не произносишь его имя до вашей следующей встречи. Конец