Потому что

Когда однажды, до или после концерта, Горшок раскладывает Князя на столе или в кресле или в койке он не думает ни о чём. Хотя наверное, это было всё же после концерта. Потому что оба взвинченные и не вполне трезвые. А ещё потому что мелодичные стоны Андро похожи на особенную музыку, которую услышать дано далеко не каждому. Именно тогда Миша узнаёт, что такое опьянение от любви. Потому что Князь всегда трезвее его, но почему-то сильнее ведёт именно Андрея, когда оба вваливаются в гримёрку, и он вдруг, пошатываясь, за ворот притягивает друга к себе. Что-то в голове у Миши подозрительно мутнеет, когда чужая рука ползёт по его затылку, путаясь в волосах, чуть сжимая и отягивая их. От головы к шее и дальше по всему телу пробегают мурашки, сладко щекоча кожу. Наверное, так не должно быть. Но Миша не успевает об этом задуматься, пока его отчаянно кусают за губы. И наверное всё-таки на столе. Потому что Горшок помнит, что Андрей охает и вздрагивает, когда они сносят с поверхности всё, что там стояло. Ещё наверняка это произошло почти на спор. Потому что на концерте Андрея стебут, когда он поёт за «девчонку». За очередную ведьму, принцессу… — Андро, ты у нас теперь на Княже будешь, а Княжна, да? Андрей только смеётся и толкает его шутливо. Поэтому с одной стороны неожиданно, а с другой стороны вполне закономерно это выливается во внезапный поток страсти, захвативший юных панков. От «Ага, Мих, только попробуй» и «Я ж попробую, ты ток учи, наверняка ж опытный, а?» Громкий пьяный смех двоих идиотов звучит недолго, потому что вскоре один из них замолкает. Разрывая поцелуй, Князь останавливается, безвозвозвратно пропадая в чаще Мишиных глаз. Дышит часто, будто загнанный зверь. И молчит упрямо. В какой-то момент Горшку даже бросается в глаза легкий румянец, разлившийся на щеках Князя. — Ну ты, брат, даёшь. — смеясь, замечает Горшок, — совсем плохо без девчонки? Андрей криво усмехается. — Мне-то? Разве я на концерте пузом голым светил? Я на друзей кидался так, что едва там и не трахнул, а? Что-то в Мишином лице меняется и Андрею становится и жутко, и волнительно одновременно. Непредсказуемость Горшка пугала и привлекала. — Горшок, ты чего? — Трахнул, говоришь? Миша разминает шею и делает несколько шагов к другу, зажимая его между собой и столом. — Миш? — Ты ж опытный у нас наверняка, да? А Миша демонстративно облизывает два пальца перед лицом ошараленного Князя и опускает вниз, проводя по его паху. — Миша, подожди ты что… Князь обрывает фразу, вспрыгивая на стол в попытке перелезть его и сбежать. Однако не тут-то было. Абсолютной неожиданностью для Князя становится внезапная Горшенёвская настойчивость. А для Горшка тот факт, что шутка его ушла недалеко от правды. Потому что все как-то само по себе, удивительно гладко идёт. Князь не дергается и сопротивляется совсем недолго, смотрит глаза в глаза на Мишу. Сначала совсем немного морщится, (на радость немного кровожадно улыбающемуся Мише), а потом вдруг рвано выдыхает и выгибается на встречу чужим пальцам, открывая шею. И почему-то Горшенёву кажется, что Андрей жмурится и отчаянно зажимает себе рот отнюдь не от боли. — Ми-ша… — шепчет по слогам, прикрывая глаза, когда убирает ладонь со своего же рта. А Миша в ахуе, Миша аш протрезвел почти. Потому что не знал, что хуже: что его друг реально педик, или что его от этого не только ничуть не воротит, а скорее напротив, манит. — Андро… ты… когда? — растерянно роняет Горшок, замерев без движения. — Давно… почти сразу после школы как-то… вышло… — с трудом подбирает слова Князев, приподнявшись. Миша крупно вздрагивает и, видимо, задевает какую-то особенно чувствительную точку, потому что Князь вновь откидывается, стукаясь головой о поверхность стола и испускает первый настоящий стон, закатывая глаза в эйфории, путаясь в собственных ощущениях. У Миши в глазах темнеет, а в штанах ощутимо тяжелеет. Потому что протяжное «Ми…шенька», открытая нежная шея, подрагивающие ресницы и сведёные домиком брови выглядят очень уж соблазнительно. Неумолимо громко раздается предательское: «Педики». Горшок отчаянно головой вертит, пытаясь заглушить голос Шута. «Пидоры». Но в этот раз его перебивает отчаянное Князевское «Миша, пожалуйста!», и это перекрывает всё. Глаза у Князя темнющие, грим у глаз чуть растёкся, так что взгляд у него еще более распущенный и диковатый. Миша замечает это, когда Андро смотрит на него исподлобья, периодически сдувая с лица волосы. Передышка длится недолго: Андрея буквально выламывает, когда Миша добавляет третий и чуть разводит их. — Миша-Миша-Миша, блять… — отчаянно частит Князь, задыхаясь спёртым воздухом небольшой комнатки. А Горшку эти его причитания в голову бьёт не хуже водки и мажет невыносимо от того, как Андрей (теперь, видимо, его Андрей) ему послушно отдаётся без остатка. Как просит, чуть скулящим сипловатым голосом. Миша вдруг понимает, почему девчонки так вешаются на него. Потому что вдруг видит, какой Княже красивый. С этими его лохматыми светлыми волосами, изгибом губ и озорными искрами в глазах. «Легенды такими не бывают» Горшок останавливается, будто бы эта фраза возвращает его в реальность, где звон пряжки ремня звучит пошло и мерзко. Но тут же проносится другая мысль: а Меркьюри? Едва ли ему мешали его… кхм, предпочтения. Андрей садится, с просяще-жалобно глядя на друга. — Миш? Тишина. Не получив ответа, Князь хмурится и стыдливо опускает взгляд. — Неправильно это. Я перебрал и поэтому… — порывистый вздох, — Наверное и правда девчонки нет, вот и… А ведь Фредди тоже был таким. Легенды бывают… «необычными». Поэтому Горшенёв выдыхает «Княже» и вдруг целует его неожиданно нежно. «Вечность таких не принимает!» Миша отрывается и отчаянно мотает головой, едва не врезавшись в Князя. А потом вдруг резко разворачивается и хватает какую-то бутылку и бросает в него. — Заткнись! Закрой свой чертов рот! Гадкий смех звенит по комнате. — Миша, ты чего? Князь вскаикивает и разворачивает друга (?) к себе за плечи. — Миш, я сказал. Это мои тараканы, ты не обязан в них рыться. Горшок молчит. Молчит и потерянно смотрит в сторону, стиснув руки на голове. Потому что Шут с исполосованной осколками окровавленной рожей стоит посередине гримёрки и плюётся самыми мерзкими сравнениями. — Снова он? Горшок молча кивает и отнимает руки от головы. — Миш, я… я не знаю… попробуй отвлечься, попробуй… «А нахер мне эта вечность одному?» — вдруг думает Горшенёв, — «Вместе поднялись, вместе падать. Вместе искать счастье. И Вечность. По одному нельзя.» Поэтому вновь раздается звон пряжки, как тарелки на ударной установке. И по-музыкальному красивый Князевский стон, как скрипка. — Ми… о, черт подери, Миша! Д-дай… дай мне сказать! — выговаривает Андрей чередуя слова с прикусыванием губ или сдавленными вздохами. — Слушай. Мы оба бухие. После концерта. Адреналин, вся херня. Я не хочу, чтобы ты жалел потом. — Княже, если ты сейчас не заткнёшься, я передумаю. Горшок косится на ехидную физиономию, всё ещё маячущую где-то в стороне. — Или он начнёт. — кивает на Шута. Андрей молчит и только смотрит с каким-то восторгом и восхищением. Когда Миша нарочито медленно, чтобы подольше послушать Князевы «песни», входит в него, Андрей в друг замолкает и притягивает Горшка к себе. — Миш, люблю. Мише нет дела до Шута. Есть он или нет, ушёл ли. Нет разницы. Потому что перед ним есть Князь. Расхристанный, с мокрыми волосами, закатившимимся прикрытыми глазами и чертовыми бровями домиком. Отчаянно насаживающийся на Мишин член. Каждые несколько мгновений выдыхающий родное «Мишенька».