Пара взаимных влюбийц

             

***

ORIGAMI - потерянный рай

             С кончиков волос срываются частые капли, пропадая под ногами. С губ срываются больные слова, попадая прямиком в сердце.       — Я надеюсь это какая-то грёбаная ошибка, и ты не мой соулмейт. Ники знает, что природа не ошибается. Но бьёт словами так больно, как может, чтобы быть до конца своих дней в одиночестве. Ему не нужен никто, ему всего девятнадцать, у него впереди конец учёбы и карьера, он ведь только начал расти, как баскетболист за пределами старшей школы. Он сможет купить потом любовь тысячи, кто не его соулмейт, но не будет сейчас вешать на себя обузу в виде брата одноклассника.       — Надежда умирает последней, Ники-я, — тянет Сону хрипловато, поглядывая из-под закрывающей глаза чёрной чёлки, промокшей насквозь; опускает рукав толстовки, скрывая от взгляда чужого несколько чернильных букв, что не стереть. — Я тоже не в восторге от того, что это ты. Но такова жизнь. Он не ожидает, но это бьёт его в ответ. Он и не подозревал, что у слов Сону может быть столько сил. Это злит. Потому, что тут он отказывает, а не его тычат носом, как котёнка в их соулмейтство. Это Ники никто не нужен, а не он упал обузой на больную голову.       — Да ты должен быть благодарен природе за меня, — рычит он, нависая над Сону. — И с ума сходить от того, что не нужен мне. Кто достался бы тебе лучше?       — Буквально кто угодно, — невпечатлённо поводит плечом Сону. — Ты знаешь мой номер, если захочешь однажды поговорить. Только помни, что у нас не так много времени. Ники хочет пригрозить и впечатать затылком нахального старшака в стенку школы. На год старше, на целую вечность мрачнее. Сону ходил по школьным коридорам, как тень самой смерти, одетый в чёрное и смотрящий исподлобья так, что застрелиться хотелось мгновенно. Не рвущийся к жизни, хорошим оценкам и будущему. Тот из-за кого постоянно получал младший брат, от жалоб которого Ники и сформировал свою к Сону ненависть. Ники дышал жизнью, движением и людьми. Он питался общением и всеобщим обожанием. Занимался спортом, ходил в кружки и был в каждой бочке, лишь бы только имя с уст не сходило. Сону питался неудачами и чужими слезами, забирая с собой улыбки, как живое воплощение дементора. Ники ненавидел его. Ники получил его, как пару на весь остаток чёртовой жизни. За то, что Сону смог уйти, развернувшись молча, Ники ненавидит его ещё больше. У него нет много времени, чтобы тратить теперь её на ненависть и злобу. У него есть всего год, чтобы придумать, как избавиться от проклятия соулмейтства и отвязаться от Сону навсегда. Он купит себе потом тысячу таких. Он купит себе всё, что захочет, как только попадёт в команду и разорвёт проклятый круг.              

***

             Под чёрным напульсником такие же чёрные буквы «hopeless». Мама всегда говорит, что это потому, что Ники безнадёжно непробиваемый со своим спортом и не хочет себе нормальной жизни. Ники думает, что это всё потому, что жизнь его безнадёжно испорчена этим же самым словом. Он бросает мяч, слышит, как улюлюкает зал, тянет полные губы в ухмылке, смахивая мокрую от пота волнистую чёлку со лба. Касается ногами земли после прыжка и едва не в кровь кусает губы, глядя на то, как мяч, красиво огибая кольцо, словно в замедленной съемке, падает на бок. Мимо. Улюлюканья предвкушения перерастают в возгласы удивления и разочарования. Это третий матч, в котором Ники, звезда старшей школы по баскетболу, золотой лиги города, мажет и позорит себя и всех вместе взятых. Так тренер и отец говорят. Что вкладывают душу и деньги. Бесчисленные часы и миллионы вон. Он позор. Он безнадёжный. Взгляд, полный ярости, обращён на скамью его школы, где он безошибочно находит мрачные глаза, не моргая смотрящие в ответ. Его ноздри раздуваются от гнева, пальцы сжимаются в кулаки, и так сильно хочется разорвать это тело с надменно-повелительным взглядом. Разорвать их связь и, если для этого нужно убить… Ники кажется в тот момент, когда он стоит посреди огромного зала, сможет сделать всё. Ради себя. Ради будущего. Ради того, чтобы дура под рёбрами не болела так сильно, что выблевать хотелось гордость вместе с лёгкими. Сону встаёт со скамьи как раз тогда, когда Ники оглушает свисток и пришибает к груди ладонью тренера. Он уходит. И забирает, как и на всех прошлых играх, с собой всю удачу Ники, оставляя ему безнадёжные стенания проигрыша.       — Ещё один провал, Нишимура, — орёт тренер, пытаясь поймать затуманенный ненавистью взгляд, — и ты вылетаешь на скамью запасных. И плакали годы тренировок и папины денежки. Он получает штрафной за плевок прямо под кроссовки противника. Чернила под напульсником горят, как свеже выбитые.              

***

Picturesque - Hopeless

             Потолок расплывается перед глазами. Разноцветные огоньки на нём пляшут, образуя невообразимые фигуры и узоры. Дым сплетается кольцами, одно за одним. Ники выдыхает терпкий вкус натурального и улыбается шало. Огоньки от ручного космоса, стоящего на его животе, образуют портрет того, в кого так хотелось бы плюнуть. Но Ники ещё не до конца вне себя. Он понимает, чем кончится плевок вверх. Он лишь смеётся обречённо и затягивается вновь, задерживая дым меж полных пересохших губ. Он проебал шесть игр подряд и просрал все штрафные и вторые шансы. Миллионы вон отца, годы обучения и свободное время беззаботного детства. Он скатился даже со скамьи запасных, когда позавчера развязал драку с идиотом из команды противников, ляпнувшим, что Ники снюхался. Ники умрёт через восемь месяцев, если не разорвёт связь, только и всего, но ему нельзя говорить об этом. Ему стыдно. За драку с придурком и покалеченную жизнь теперь правда стыднее в разы. В его подглазинах может прятаться солнце, а сухая и посеревшая кожа, словно высохшее слоёное тесто. Он шкрябает отросшими ногтями по щеке с редкой щетиной. Кусочки кожи остаются. Когда он умывался? Пил достаточное количество воды? Использовал масла, что мама любезно подпихивала под руки, чтобы «кожа как с обложки»? Сколько уже он лежит в чьём-то доме, слушая на повторе одну и ту же песню, крики, стоны и собственные мысли, выпуская в заполненный огоньками потолок дым от косяка? Он умирает, но об этом никто не должен знать. Он поднимает вверх руку с косяком, смотрит на свои кривоватые длинные пальцы, держащие убийственный кусок бумажки и травы, выпирающие на запястье кости, голубоватые вены, перекрытые одним единственным словом. Он безнадёжный. Да, это так. Лицо из огоньков становится слишком реальным. Ники хмурится, пытаясь сфокусироваться в разноцветном полумраке. Дым рассеивается нескоро, но первое, что он видит: неизменно пустые глаза на бледном лице. С такими же, как у него тёмными подглазинами. Такие же, как у него впалые щёки. Дементор из Сону теперь получается десять из десяти. С сожранной из Ники удачей, счастьем и будущим — и подавно. Ники ухмыляется, не понимая, как по вискам вниз капают слёзы.       — Я курю это, — крутит он в пальцах косяк, — чтобы не видеть тебя хоть немного. А ты являешься даже сейчас. Мне мало тебя в жизни, во снах. Дай мне спокойно теперь умереть, раз испортил жизнь, а? Сону хмыкает, мысом ботинка пиная несильно Ники в плечо. Так он понимает, что лежит на полу и, кажется, он ложился на него ещё позавчера. Сколько прошло дней? Его двигают, тащат куда-то. Ему это не нравится и он рычит и пытается сопротивляться, но страх уронить косяк и потерять последние тяги сильнее. Ники позволяет себя уволочь в тёмный угол. Ники позволяет уложить себя тяжёлой головой на что-то твёрдое, но приятно тёплое. Ники позволяет чьим-то рукам стянуть с сальных кудрявых волос резинку и зарыться пальцами в уставшие прядки. Косяк из его пальцев забирают. Он чувствует дым над головой и улыбается глупо вновь. Дура под рёбрами впервые за четыре месяца не ворчит и не скрипит, перегоняя кровь. Лёгкие не хочется выблевать вместе с тугим узлом соулмейтовой связи. Косяк наконец действует и Ники отпускает. Ему хорошо и свободно, он кажется куда-то летит. Или плывёт по волнам. Руки в его волосах нежные и ласковые. Что-то под его щекой пахнет простой джинсой и дешёвым порошком. Сону в его сознании впервые не смотрит живым мертвецом, его пухлые губы улыбаются сейчас тоже. Немного смазанно и неестественно, но… Восемь букв на запястье под простой бинтовой повязкой не жгут до стиснутых зубов и Ники засыпает.              

***

Слот - 7 звонков

             — Да лучше бы ты сдох ещё в утробе! В Ники летят вещи, а следом за ними угловатое тело, острыми лопатками впечатывающееся в грудь. Он не видит, но ловит по инерции, хоть руки его и ослабшие за последнее время совсем, но он держит. И не понимает откуда в секунду в нём вспыхнуло столько сил, сколько не было уже давненько. Стряхивая с лица рукав какой-то рубашки, он видит перед собой знакомую тёмную макушку. А в своих руках Сону.       — С радостью бы не рождался, — плюётся тот, отмахиваясь и пытаясь выбраться из цепких лап. — Да пусти ты!       — Привет. На звук низкого голоса, Сону оборачивается пугливо. В его глазах Ники никогда ещё не видел столько эмоций. Он всегда считал, что Сону — пустой внутри. У Сону же по карей радужке такой спектр, что калейдоскоп позавидует.       — Проваливай ты ещё, — огрызается Сону, не обращая внимания даже на захлопнувшуюся в дом дверь и подбирать начиная вещи.       — Я хотел поговорить, — засовывает руки в карманы Ники; чтобы не сунуться помогать, потому что отчего-то жутко хочется и ладони чешутся. — Две недели прошло с того вечера.       — И что теперь?       — Я хотел…       — У тебя пять минут, Ники-я. Мне немного некогда. Дура под рёбрами запинается. «Ники-я». Сону всегда называет его так, не взирая на то, что Ники это может быть не нравится. Несмотря на то, что так обращаются к близким и важным. С нежными чувствами и дружеской лаской. И не только. Сону всё ещё называет его так, по привычке?       — Мне сказали, что ты правда приходил.       — И? Соболезную плохой памяти, — хмыкает Сону, закидывая в большой рюкзак остатки вещей с земли.       — Нам осталось почти семь месяцев.       — Я знаю. Умею считать.       — Тебя совсем не парит это? — хмурится Ники. — У тебя жизнь кончается из-за какого-то мудака, а ты даже не злишься? Сону останавливается. Усмехается болезненно, поднимает на Ники голову, открывая взору наконец светлый лоб, когда зачёсывает назад волосы. И влажный взгляд покрасневших глаз.       — Посмотри на меня, Ники-я. Посмотри мне за спину. Напряги память и вспомни, что услышал, когда припёрся. Я никогда не был любим в собственной семье, с чего ты взял, что мне будет дело до мальчишки, мне предначертанного, что говорит те же слова? Я просто доживаю эту жизнь, как могу и умею. И тебе советую, если так не терпится пожить ещё. Он толкает Ники плечом, оставляя того в чужом районе и напротив чужого совершенно дома. Садится в такси и в самом деле уезжает в неизвестность, позволяя Ники стоять столбом и осознавать. Догонять наконец свои мысли, что бежали за ним с того дня, как они с Сону ещё только встретились несколько лет назад, будучи совсем детьми. «Loveless» — на запястье Сону это не о несчастных отношениях на любовном поприще. Это о его бесконечной череде жизни. Которая вот-вот кончится. Из-за какого-то совершенно безнадёжного мудака. «Hopeless» — на запястье Ники, мама была права, о том какой же он безнадёжный придурок. И о том, как же безнадёжно он всё это время был одинок.              

***

dom!no - Пьеро

             У них остаётся полгода. Ровно половина отведённого срока. Ники провёл месяц, в попытках жить. Сону провёл месяц где-то вдали от него, не пересекаясь особо даже в школе. Лишь изредка замечая тени друг друга в школьных коридорах в конце недели. Надпись на запястье Ники впервые за восемнадцать лет начала тускнеть.       — Я умираю, — изрекает он бесцветно, когда они с бывшим со-командником сидят на заднем дворе школы, распивая по банке пива под слепым надзором спящего охранника.       — Видно, — кивает мальчишка, делая небольшой глоток. — На тебе буквально лица нет. Ники усмехается, натягивая капюшон широкой толстовки на голову посильнее. Скрывая мертвецки бледную кожу и высокие скулы, обтянутые неживым пергаментом. Губы его — потрескавшееся кровавое месиво, но он жмётся ими к краю банки, глотая горькую терпкость.       — На чём сидишь? И снова усмешка. Даже перерастающая в басовитый смешок. Все так считают.       — Поверишь, если расскажу правду? — смотрит Ники из-под капюшона.       — Постараюсь, если это реальная правда, — жмут в ответ плечами. Ники на это, отставляя банку, лишь кладёт руку на чужое колено и задирает манжет толстовки, являя посеревшие восемь букв.       — Я отказался от соулмейта. Поэтому я умираю.       — Ты больной, да? — поджимает губы мальчишка, откидывая от себя руку Ники. — Ты…у тебя ведь было всё, Ники. КТо стал твоим соулмейтом? За что ты так с вами?       — Я хотел карьеру и будущее. А не сопливую любовь и мешающегося под ногами влюблённого партнёра. Для этого не было времени.       — А теперь? Теперь, когда ты потерял всё и вот-вот жизнь тоже, у тебя есть время?       — Полно, — фырчит Ники саркастично, болтая остатки пива в банке.       — И на что ты его потратишь? Что сделал твой соулмейт? Ещё несколько месяцев назад Ники сказал бы «родился». Теперь же, оглядывая пустой стадион сощуренно, претерпевая резь в глазах из-за яркого света, что делал ему теперь больно, он думал. Думал и не знал, что ему ответить.       — Кто он? — повторяют.       — Ким Сону, — не задумываясь отвечает Ники, вздыхая и прячась за последним глотком.       — Тот мрачный старшак? И что с ним не так? Слухи и предвзятости? Ты вроде как учишься с его братом.       — Ну не в дёсны же долблюсь. Когда бы нам обсуждать родственничков? Я всегда был занят баскетболом.       — А с самим Сону ты говорил или просто оставил его без объяснений?       — Говорил, — поводит плечом Ники. — Он тоже не горел желанием быть со мной.       — Его хотя бы можно понять, — прыскают. — Ты невыносимый и заносчивый мудак, без обид. Хоть и талантливый был в игре. Так ты…ты стал хуже играть из-за отказа? Полгода назад…       — Да. Ты спрашивал, что он сделал? Разрушил мою жизнь, пожалуй, лучший ответ.       — Но ты сам сделал это, Ники. Ты разрушил обе ваши жизни.       — Мы оба.       — Вы оба — пара взаимных убийц. Тяжёлый вздох застревает в лёгких. Ники впервые за полгода не может полноценно вдохнуть. Ники впервые за всю жизнь теряет сознание вне спортивной площадки.              

***

             Мерный писк аппарата, приторный запах спирта и слишком неестественный хруст свежих простыней. Ники открывает глаза с трудом, как после самой сумасшедшей попойки. В горле сушит не меньше. Хочется пить или умереть. Умереть. Его взгляд падает на совершенно белое лицо на соседней койке, с подключённой под носом уродливой кислородной трубкой, сероватыми губами. На обнажённые из-под тонкой простыни острые ключицы, обтянутые болезненно кожей с витиеватой цветочной веткой под выпирающей костью. Если бы отец Ники не ушёл из семьи ещё два месяца назад, у них бы сейчас была целая палата с огромными кроватями и пушистые подушки. Но у них лишь узкие койки, на расстоянии слегка вытянутой руки, дешевые одеяла и отколотая краска на стенах. И писк доживающего свои последние годы аппарата, подключённого к каждому из них. Графитовая надпись на запястье Ники пропадает уже последней буквой, почти оставаясь словом из семи. Руки их с Сону неприятно опутаны прозрачными проводами капельниц. Рука Ники тянется к Сону, превозмогая слабость и непонятную боль под, кажется, треснутыми рёбрами. Чужие пальцы со стёсанной кожей и кровоподтёками оказываются наощупь совсем хрупкими. Ники боится переплетать их и просто держит в своей ладони, подбираясь ближе к такому же тускловатому слову на тонком запястье. Слова их соприкасаются, и Ники шипит от резкой боли, сгребая пальцы Сону в руке крепче, но не отпуская. Поднимает голову с размытым взглядом упираясь в завесу поредевших ресниц, дрожащих и приподнимающихся.       — Уже? — сипит Сону. — Я уже умер? Ты поэтому в моём Аду? Ники несдержанно смеётся коротко. Двигается к краю своей кушетки, свешиваясь с неё плечом. Решаясь всё же переплести их с Сону пальцы, чтобы не дать вырваться. Смотрит в карие глаза, отражающие в себе флуорисцентный свет ламп палаты. Не пустых вовсе, а затопленных до краёв отчаянием и болью. И остатками желания жить.       — Привет, — шепчет он. — Ты жив. К счастью. Он безнадёжным оказался совсем в своей глупости и начавшейся только жизни. Сону не любил никогда и никто за всю его ещё маленькую жизнь. Но может быть, друг для друга они наконец станут единственными любовью и надеждой в этом мире? На запястьях, плотно прильнувших друг к другу, из восьми букв у каждого остаются четыре. ⠀⠀⠀⠀

Love.

Hope.

⠀⠀⠀⠀