Грешник

Он никогда не признавал того, что слышит их. Слышит отчетливо каждое слово мольбы, вонзая в уродливые тела свой клинок. Брызнувшие капли крови маками расцветали на рубашке. Чужие предсмертные стоны навеки выжигались клеймом в памяти. Кэйа знал, что Каэнри’ах проклят. Не мог понять лишь, кто был большим чудовищем — он или те, кого он уничтожал ради безопасности Мондштадта. Глядя в светящиеся глаза его подчиненных, капитан кавалерии Ордо Фавониус осушал одну бутылку вина за другой. Багровое, как и кровь его народа, оно плескалось на дне бокала, шепча о забытье, пусть и всего на пару ближайших часов. Юнцы поднимали тост в честь их предводителя, бесстрашного Кэйи Альбериха. Героя, что собственноручно вырезал целое поселение монстров. В их взглядах они видел благоговейный восторг. Если бы кто мог заглушить голос в его голове… Пробраться на вражескую территорию не составило труда. Он просто пересек границу главных врат, двигаясь на шум разговоров. Ветер постепенно разгонял тучи, открывая взору усыпанное звездами небо. В этом была какая-то ирония. Кэйа ждал грохота бури или хотя бы слепого дождя. Но ночь стояла слишком мирная. Детский смех доносился откуда-то из-за деревьев. Его должно было удивить, что те все еще не отошли ко сну, но мужчина чувствовал только горечь. Высвободив меч, он не раздумывая последовал на звук голосов. На задворках сознания промелькнула мысль, что Кли смеялась точно так же. Счастливо и беззаботно. Он пытался отогнать этот образ. Меч вошел в детское тело слишком легко. Послышался хрип. Проткнутые насквозь легкие все еще пытались снабдить сердце кислородом, но Кэйа никогда не промахивался. Никто из троицы, играющей в кустах, не успел проронить ни слова. Оно и к лучшему. До его слуха доносились лишь булькающие звуки вспенивающейся в горле крови. Холод постепенно проникал в саму его суть. Леденели внутренности, застывая в мертвой тишине. Правый глаз жгло огнем. Боль отрезвляла его, напоминала о том непосильном грехе, что приходилось тянуть на своих плечах. Падший принц проклятого народа. Его ждала лишь бесконечная агония в глубинах бездны. Однажды, когда чей-то спасительный клинок выпотрошит его дочиста. Ну, а пока… Ласковый голос матери, зовущей своих детей, стал маяком. Кэйа покинул укрытие. Скрываться не имело смысла. Глядя в лицо чудовища, он улыбался. Знал, что не мог спасти их, ведь сам не хотел умирать. Не сегодня. — Что ты сделал с моими детьми? — в голосе звучала непостижимая боль. Альберих ненавидел себя за то, что понимал их речь. Члены гильдии так часто завались вопросом, что же именно выкрикивали хилличурлы, нападая. Если бы они только знали, что те плакали, защищая свои дома. Молили о пощаде, зная, что никогда ее не получат, ведь некому было их спасать. Их принц давно сгнил изнутри. От него ничего не осталось. Окровавленный клинок устремился навстречу разбитой матери. Горе затмило все остальные чувства, она даже не пыталась сопротивляться. Но на крик сбежались другие. Множество уродливых лиц, в которых Кэйа отчаянно пытался не видеть людей. Они бросались на него, крича о своей ненависти, прося о спасении, проклиная и плача. Терзая их тела, мужчина все глубже погружался во мглу. Монстр, сидящий в груди, обнажил клыки. Его собственное сердце сгорало в агонии. Если бы только у него был выбор. Тот, кто был рожден правителем, предал собственный народ ради иллюзии спокойной жизни. Ради теплой улыбки Кли и рыцарей Ордо Фавониус. Ради собственной безопасности. Кэйа знал — придет день, и его настигнет возмездие за каждую отнятую жизнь. «Грешник» не прощал никого. Он следил, в полноте вкушая отчаяние, что стало неизменным спутником Альбериха. Иступленные крики заполняли его до остатка, становясь призраками в его голове. Призраками, что приходили посреди ночи, вторгались в его сны и смотрели сотнями, тысячами молчаливых глаз. Ему хотелось лишь одного — заглушить эти чертовы голоса. Поэтому он снова и снова вливал в глотку непомерное количество алкоголя, заставляя блаженный туман заполнить голову. Где-то глубоко в душе Кэйа так и остался обычным трусом, кто спасал собственную шкуру, ведь стоит главе гильдии прознать о его корнях, как спасения будет ждать неоткуда. И уже его собственные ребра будут безжалостно проткнуты чужим лезвием. Он давно решил, что не будет молить о пощаде. Не проронит ни слова, лишь ухмыльнется, позволяя отнять собственную жизнь. Ведь смерть от руки людей была гораздо лучше, чем смерть от тех, кого он с таким упоением и отчаянием уничтожал из года в год. Поэтому Кэйа поднимал бокал вместе с остальными рыцарями и позволял восхвалять себя. Пока время, словно песок, не просочилось сквозь его пальцы без остатка…