the bitterest, the sweetest

      Темнеет.       Гарри подбирает под себя босые ступни, плотнее кутаясь в плед, и улыбается ползающим по ткани крошечным змейкам — они показывают язычки и продолжают хаотично-запрограмированный путь.       Солнце опускается, разливая по небу тёплые персиково-сиреневые цвета, и Гарри зевает, не прикрывая рот — какой смысл, если здесь лишь она, даже Нагини сейчас охотится за пределами поместья, выслеживая где-то в прилегающем лесу маленькую зверушку, которую можно проглотить и без проблем переварить.       Фу, думать о том, как змеиная пасть заглатывает какую-нибудь несчастную мышь определённо не стоит, аппетит и так притворяется мёртвым и ни к чему убивать его этим вечером по-настоящему.       Этажёрка с разнообразными свежими фруктами, любимыми конфетами в блестящих фантиках тоскливо возвышается на столе нетронутая — а рядом графин с прохладным соком и тарелка с надкусанным сэндвичем.       Он будет недоволен и наверняка проклянёт невиноватых домовиков.       Гарри их жаль, пусть она и не увидит, как эльфы корчатся от боли, но будет знать — он всегда пытает их, когда она мало ест, и ей правда жаль, но желудка словно нет и тошнит каждый раз, когда она пытается впихнуть в себя что-то против воли.       Но, может, рискнуть и съесть хотя бы шоколадную лягушку?       В животе тихо как в могиле.       Нежный розовый темнеет, превращаясь в красный, и Гарри прислоняется виском к стеклу, разглядывая полутона оттенков и вспоминая, что когда-то её совсем не волновал цвет закатного горизонта — а теперь она каждый вечер садится на окно и наблюдает, каждый раз замечая различия, крохотные, едва уловимые, но кусочек неба чуть темнее или чуть светлее, и это красиво.       Было бы здорово сесть на метлу, взлететь высоко-высоко и любоваться на уровне птиц — но это глупые мечты глупой девочки и ей лучше не думать об этом.       Ему не понравится, если она будет грустить и говорить о том, что за окном — её мир оканчивается здесь, в комнате с меняющими узор обоями, без дверей и с одним окном, которое никогда не открывается, с горами не поместившихся в стеллажи книг, возвышающихся у стен, кроватью настолько величественной, что достойной короля и королевы, и кучей всяких мелких безделушек.       Гарри мечтала о многом из этого прежде — о полной коллекции карточек из шоколадных лягушек, об армии игрушечных солдатиков, о движущихся плакатах команд по квиддичу, об удобной одежде своего размера, о шарах со снегом, о сувенирах из других городов и стран, о своей комнате, о человеке, готовом выполнить любое желание.       Теперь у неё есть всё это, теперь ей достаточно лишь попросить, и Гарри грустно рисует смайлик на стекле.       Следа не остаётся — дождь был, кажется, неделю назад.       Или месяц?       Гарри не знает, какое сегодня число, какой месяц и какой год, календаря нет и всё сливается в одно, да и какое значение имеют эти цифры, ничего не изменится, даже если с первого дня, как она открыла глаза на этой постели, прошёл век или всего месяц — она здесь, она никуда не уйдёт, так зачем ей знать.       Но часть неё, та часть, что мечтает сжать в руках метлу и улететь, кричит-шепчет, что это чертовски важно.       Гарри не слушает — эта часть никогда не говорит ничего приятного, только расстраивает.       Деревья колышутся от порывов ветра, наверняка шелестя листьями, и она представляет, как развеваются её отросшие волосы, открывая лицо с огромными круглыми очками, защищающими глаза. Но слёзы всё равно будут щекотать уголки, набухая, и в итоге прольются аккуратными дорожками — а ветер подхватит их у подбородка и унесёт.       Её не унесёт ни ураган, ни цунами, ни даже смерть.       Разве что сумасшествие, но, пожалуй, в некотором смысле она уже давно в Канзасе — как и он.       Интересно, он это понимает или считает, что всё в порядке?       Гарри могла бы спросить, но он вряд ли ответит, разговоры по душам ему не нравятся — видимо потому, что у него нет души.       Она хихикает над своей мало похожей на шутку шуткой, и вспоминает близнецов, которые всегда смешили её, каким-то образом, как по волшебству, вклиниваясь уместно, не раздражающе — где они сейчас?       Наверное, лежат где-нибудь в безымянной могиле.       Как и остальные — Гарри хмурится, мотает головой и жмурится, прогоняя ненужные мысли и воспоминания, а противная часть неё вопит и тычет носом в память, туда, куда она смотреть совершенно не хочет.       Гарри сердито скидывает плед на пол и шлёпает по полу, хватая сэндвич и засовывая в рот, запивая соком без вкуса и проглатывая — тошнота не заставит себя долго ждать и ей будет не до прошлого, её будет волновать только бунтующий организм и мешающая дышать рвота.       Она застывает, прислушиваясь, и желудок гневно урчит, предупреждающе скручиваясь — она торжествующе улыбается и несётся в ванную, больно падая перед унитазом. Волосы ложатся на ободок и свисают внутрь, а желудок мстительно выплёвывает съеденное, не давая времени откинуть пряди за спину — боль лениво покалывает внутренности, прокатываясь горько-кислой дрянью по языку, и Гарри старается вдохнуть носом.       Не получается.       Он здесь.       Гарри чувствует его, хотя он не издал ни звука, и его изучающий взгляд колет холку — плечи нервно передёргивает в попытке сбросить ощущение как лямки-бретельки, но безуспешно.       Его мантия едва слышно шелестит по полу, когда он неторопливо приближается, опускаясь позади на колени — руки заботливо перехватывают волосы, убирая назад, и её снова выворачивает, и снова не сделать вдох, и паника уже выглядывает из-за угла. Разбить голову ей не грозит, но захлебнуться собственной рвотой — гадкая смерть, унизительная, и она вообще не хочет умирать. Не то, чтобы нечто подобное способно убить её, но проверять не тянет — он ласково выводит круги на спине, успокаивая, а она понимает, что дрожит. — Дыши, Гарри.       Шипение вливается в сознание и вены сладкой патокой, и Гарри судорожно вцепляется в края унитаза, елозя коленями по тёплой плитке — очки соскальзывают с потного носа и отлетают куда-то в сторону, забирая с собой чёткость мира, и она бы поблагодарила, но спазмы заставляют молчать.       Смотреть на это совсем не кажется чем-то приятным, и Гарри задаётся вопросом, почему он так спокоен, почему его не корёжит от отвращения, почему он вообще до сих пор тут — но он возвышается за спиной, придерживая волосы, и излучает холодную уверенность, остужающую трепещущее сознание. Это ведь слабость, недостаток уязвимого человеческого тела, ей самой противно от звуков, и от запаха, от вида, а ему, с его обострённым восприятием, вовсе должно быть настолько мерзко, что проще было бы пришибить её на месте.       Но он не уходит и всё ещё рядом — и ему ни капельки не неприятно.       Странно — как и всё, что касается отношений между ними, всего между ними.       Так было всегда, не так ли, ещё до того, как она впервые увидела этот мир.       Наконец желудок усмиряет своё недовольство и позволяет ей свободно дышать, оставляя лишь невыносимый привкус во рту, и Гарри торопливо поднимается, подрагивающими руками отвинчивая крышку с ополаскивателя для зубов — ядерная мята с яблочными нотками с трудом вытесняет вкус рвоты.       Он молчит, никуда не уходя, смотря пристально, жадно, собственнически — как обычно.       Ледяная вода смывает липкий слой с лица, и Гарри пялится на своё отражение в зеркале, на бледную кожу, на худые очертания, на всклокоченные чёрные волосы, спадающие ниже плеч, на искусанные сухие губы, на ярко-зелёные глаза —       ты так похожа на своего отца       у тебя глаза матери       В груди болит.       Он подходит, укладывая паучьи кисти на плечи, и давит длинными ногтями под ключицы, возвращая в настоящее, в здесь и сейчас, и Гарри отвлекается от зелёного, пялясь на красный — его черты расплываются, но она видит две горящие точки, смотрящие на неё в отражении, изучающие, и ей действительно лучше не задумываться о том, что не связано с ним.       Часть неё возмущённо-отчаянно кричит, что ненавидит их обоих. — Как прошёл твой день?       Он усмехается, отходя, и протягивает очки — Гарри предпочтёт послушать его, чем тошнотворный голос, и он это знает, лениво проходя в главную комнату и устраиваясь на диване.       Стол уже накрыт его любимым кофе со взбитыми сливкам и блюдцем с кусочками сыра на шпажках, как и каждый раз, когда он навещает её, и внутри теплеет от ставшей родной картины — Гарри привычно устраивается рядом, прижимаясь к нему, а он обнимает её, укладывая прохладную ладонь под футболкой на талию.       Он отпивает кофе и рассказывает о договоре с Гренландией, а она почти ничего не понимает в заумных политических терминах и ходах, но его голос мягкой вуалью укрывает, привнося покой, которого она не находит наедине с собой. Спросить бы, как ему удаётся, но Гарри не хочет говорить, не хочет спрашивать, не хочет знать, не хочет думать, не хочет чувствовать — она хочет, чтобы он сидел рядом, дотрагиваясь и болтая, разбивая тишину комнаты, она хочет не быть одна, она хочет не слышать часть себя, пропитанную лимонной кислотой.       Горько.       Ей немного неловко, пусть они и давно вместе, но он такой взрослый, а она — ребёнок, и когда он смешливо фыркает, а она совсем не понимает шутки, это чувство выпускает бабочек в кишках. Гарри хочет быть равной, хочет понимать его, но он живёт так долго, он столько всего видел, что ей не хватит и восьми жизней — особенно, если она проведёт их в этом комнате. — Что-то не так, Гарри?       Ему нравится её имя, он часто произносит его, раскатывая по языку и слегка шипя, и волнительная дрожь проносится по телу каждый раз, оседая в костях, глубоко-глубоко. Короткое, рубленное «Гарри» словно связь, ниточка на мизинцах, и она любит своё имя, хотя прежде недовольно кривилась — так ведь зовут мальчишек.       Но он переворачивает её жизнь снова и снова, меняет и трансформирует, и нет ничего, что не было бы изменено им, что не принадлежало бы ему.       Шрам теплеет — ему нравятся её чувства, её принятие, и она слабо улыбается, прижимаясь теснее, робко укладывая ладонь ему на грудь, напротив сердца.       Он позволяет, скользя рукой чуть ниже, на косточку, поглаживая большим пальцем и чуть карябая, и у неё сушит горло и розовеют щёки.       Он, разумеется, знает — тихо посмеивается и довольно скалится, поглаживая нежную кожу, пока часть неё вопит от ужаса и рыдает, умоляя прекратить.       Но Гарри молчит, комкая его мантию, и смотрит на аккуратные кусочки сыра.       неправильноочнисьнет       Цепкие пальцы дёргают за подбородок, вынуждая посмотреть в глаза, и Гарри подчиняется, вглядываясь в переливчатую радужку — он торжествующе обнажает зубы, щурясь, а она застывает в ожидании.       Часть неё завывает, прося вспомнить, назвать его имя.       Но она понятия не имеет, как его зовут — его имя не имеет значения, она не хочет его знать. Тогда что-то сломается, тогда что-то изменится, тогда ничего не будет как прежде, и Гарри рассматривает мельчайшие полуоттенки красного, пока внутри кричат —       Его зовут В       Гарри не дожидается разрешения-приказа и целует его.       волдеморт