Официант.

      Тëмная глубокая ночь медленно опустилась на город, окутывая его во мрак.       Париж медленно, но верно засыпал, начиная набираться сил для следующего тяжёлого дня.       Уставшие уличные музыканты играли медленнее, словно дремля. Однако для проходящих мимо них людей музыка всë ещë была поистине прекрасной.       Эйфелева башня мерцала, завораживая. Мерцала так ярко и красиво, словно была звездой на ночном небосводе.       Влюбленные пары гуляли по набережной, держа друг друга за руки. Они весело и беззаботно смеялись, наслаждаясь вечером.       Из местной пекарни доносилась тихая классическая музыка, а в воздухе витал аромат тëплой свежей французской выпечки.       Редкие светлячки трепались у окон старинных жилых домиков, вызывая у живущих там детей восторженные крики.       Художник Жан Моро, неспешно шагая вдоль узкой улочки, тихо напевал себе под нос лишь ему известную мелодию. Открытие очередной выставки картин было позади.       Его, как достаточно известного в Париже живописца, частенько приглашали на такие мероприятия. Но, несмотря на это, Жан всë снова и снова восхищался французским искусством. Будто в первый раз. Снова и снова.       Подул прохладный ветерок.       Моро съëжился.              И пусть он жил во Франции, где холода особо нет, художник всë ещë был чувствителен к климату.       Ускорив шаг и убрав свои бледные, тонкие, худые руки в глубокие карманы тëмного пальто, брюнет принялся озираться по сторонам, стараясь приметить хоть что-то, куда можно было бы зайти и погреться. Остановив свой внимательный взор на небольшой, уютной кафешке за углом, Жан мигом направился туда.       Толкнув деревянную, маленькую дверку, парень, чуть пригнувшись дабы не удариться головой о дверной косяк, вошëл внутрь, осматриваясь.       В заведении, куда посчастливилось забрести сегодня художнику, было мало посетителей, чисто, а главное — тепло.       Моро приближался к среднему столику у окна, параллельно массируя самому себе костяшки пальцев. Эта привычка у него с самого раннего детства. Честно признать, даже сам Жан не помнит, как и когда она у него появилась.       Все ещë пребывая в раздумиях, француз не сразу понял, что его окликнули.       — Молодой человек, вы определились с заказом? — спросил юный официант-стажëр аккуратно поправляя непослушную вьющуюся рыжую прядь за ухо.       Кареглазый вздрогнул, словно вырываясь из оков собственного разума.       Подняв голову, Жан встретился с глубоким взглядом светлых голубых глаз, в которых, казалось, отражался целый мир.       Осознав, что уже минуту нагло пялится на приветливого юношу-стажëра так и не произнеся ни единого слова, Моро, покраснев, отвëл взгляд, пробормотав что-то не связное себе под нос.       — С вами всë в порядке? — Послышался приятный обеспокоенный голос со стороны.       Кареглазому стало тошно от самого себя. Он не может так нарушать личные границы. Так нельзя.       Резко встав из-за стола и тихо прошептав «рыжему ангелу» извинения, художник быстрым шагом направился к выходу из кафе. Однако почти сразу голубоглазый схватил брюнета за запястье, не сильно сжимая.       — Извините, — Осторожно начал излагать свои мысли официант. — Останьтесь, пожалуйста. Вы чувствительны к холоду.       Жан открыл рот, собираясь спросить, откуда голубоглазый юноша это знает, как его тут же перебили.       Рыжик кивнул на небольшое окошко, что находилось около кассы, в дальнем углу.       — Я видел в окно, как вы морщились и прятали руки в карманах пальто. Вы мне солжëте, если скажете, что делали это не из-за того, что начали замерзать. — Закончив своë высказывание, британец отпустил запястье своего клиента, заглядывая тому в глаза.       Моро не смог подобрать нужные для такой ситуации слова, потому лишь молча кивнул, коротко улыбаясь. Он просто-напросто не мог отказать этому милому солнышку, что сияло посреди тëмного, в какой то мере мрачного Парижского вечера.              Лицо официанта, что было осыпано еле видными веснушками, в сию секунду озарилось яркой улыбкой.       Казалось, что если бы у «рыжего ангела» был хвост, то в этот момент он бы вилял им без остановки, словно щенок, с которым спустя долгое время согласились поиграть.       Голубоглазый отошëл к кофе-машине лëгким жестом руки приглашая своего гостя сесть обратно за стол.       Моро не стал противиться. Наконец, снимая пальто, в котором уже становилось душно.       Аккуратно сложив верхнюю одежду, он положил еë на диванчик около себя.       Брюнет прикрыл глаза с тяжким вдохом откидываясь назад.       Он и не заметил, когда успел так сильно устать. Сил ни на что не оставалось. На стол с глухим стуком опустился серый поднос с двумя небольшими, но при этом полными чашками капучино.       Умелые бледные руки британца поднесли чашку к пухлым губам француза, вынуждая сделать глоток.       Горьковатый вкус кофе ударил по вкусовым рецепторам, однако именно это и было сейчас так необходимо живописцу. Теплота и покой.       Открыв глаза, первое, что увидел кареглазый — улыбка. Нежная, искренняя, родная…       Рядом с Жаном, буквально в паре сантиметров, сидел его официант. Такой чужой для разума, но такой родной для сердца.       Моро не знает его имени, фамилии, происхождения, прошлого…       Но это не важно.       Сейчас он здесь, рядом.       И Жан готов посвятить ему все свои картины, всю жизнь. Судьбу, года, будущее…       Моро готов на всë ради любимого официанта. И, кажется, это взаимно.