.
3 марта 2023 г., 17:59
— Оттолкнувшись от одиночества, к одиночеству возвращаюсь, мне достаточно моих мыслей, только ими сейчас питаюсь.
Дилюк многозначительно хмыкает, заложив пальцами страницу и вчитываясь в буквы на твердой обложке.
— Лопе де Вега, поэт из Натлана. Джинн говорит, что его умение заглядывать в глубины человеческой души поражает. Не могла от нее отлипнуть днями, представляешь? Дала почитать под предлогом необходимости прочувствовать самому эту… как она сказала… а! «Многогранную ипостасью».
По-доброму усмехаясь, Дилюк возвращается к чтению стихов, расхаживая по траве. Склон между винокурней и Спрингвейлом, над самой тропой, где открывается чудесный вид на столицу — излюбленное место юного рыцаря. Царящая здесь безмятежность наливала молодое тело свободой, ветер приятно ласкал кожу лица, развивал распущенные алые кудри. Стоило однажды наткнуться на это место, чтобы на следующий же день утащить брата сюда, обозначить восторженно их личным логовом.
Какое же это логово, если оно на открытой местности?
Дилюк в тот же миг разъяснил, что если у Марвина и Марлы есть свое место на Утесе Звездолова, то чем они хуже? Отличия лишь в том, что на утесе парочка могла побыть наедине друг с другом вдали от мирской суеты и общества, а Дилюк просто хотел проводить время с молодым человеком.
Вот и сейчас, упираясь ладонью в поясницу, Дилюк с чувством читает вслух строки, выговаривает по слогам мелькающие в сносках слова на натланском, разворачивается, чтобы воодушевленно поделиться чем-то еще, но запал его угасает, как фитиль на остывшем воске догоревшей свечи. Кэйа сидит неподалеку, рассматривая просторы за горизонтом, и совершенно не реагирует на речи старшего.
Рагнвиндр не обратил бы внимания, но это не впервые.
— Тейват взывает к тебе, Кэйа! — пару раз щелкнув пальцами зовет он, и наконец получает внимание рассеянных глаз.
— А?
— Ты меня даже не слушал, — достаточно, чтобы закрыть книгу, цокая языком, — может, наконец, поделишься причинами своих витаний в облаках?
Дилюк опускается на корточки, смотрит со знакомым неистовым теплом, но оно не согревает. Сложно объяснить: по мере взросления обремененный старым долгом перед когда-то родной страной Альберих Кэйа все больше задумывается о предназначении. Когда был шанс рассказать, он испугался, что его не поймут и бросят. Теперь, став старше, он не находит причин говорить и сейчас.
Альберих, поджав губы, выдыхает. Проводит пятерней по волосам. Дилюк — наидобрейший человек, которого он знает, но даже его доброта не безгранична.
— Ерунда.
— Все, что связано с тобой, не ерунда, — Рагнвиндр усаживается прямиком на траву. Кэйа чувствует, как до опасного чужое плечо соприкасается с его собственным. — Ты сам не свой последние дни, если не недели.
— Я не хочу об этом говорить.
Нехотя смиренный чужим ответом, Дилюк, во счастье младшего, оставляет его наедине с бурей в голове, а сам раскрывает книгу подруги, вчитывается в строки поэзии, некогда неизвестной ему. Он читает вслух, тихо и с выражением. В другой день Альберих отдал бы все, чтобы насладиться голосом Рагнвиндра, в шутку перебивать его и ловить это упоительно доброе недовольство, то, как Дилюк смеется, как уголки глаз от жмурок покрываются морщинками, как те тут же пропадают. В любое другое время, но не сейчас. Голова занята пустотой, она заполонила все пространство, не оставляя места для наслаждений прогулкой, чтения стихов. Словно в трансе Кэйа, перебирая пальцами края жилетки, неустанно прокручивает события ночи почти десятилетней давности. В ушах до сих пор стоит шум ливня, окатив ребенка и его таинственного спутника насквозь. Замерзший, испуганный и одинокий ребенок среди виноградной лозы, возвышающейся над его макушкой. Альберих вспоминает и слова, сказанные ему кем-то второпях, и вздрагивает от внезапных мурашек, словно это было вчера. Все эти недели молодой рыцарь все сильнее пытается прорваться в закрома своего сознания и вспомнить что-то еще, что-то очень важное, далекое, нарочно вытянутое из его воспоминаний, украденное.
Он попытался бы еще, но голос Рагнвиндра огненными вспышками проносится сквозь, не дает сосредоточиться.
— Слишком громко читаешь, — роняет себе под нос, заметив, что его услышали.
Склон затих, только необузданное дуновение ветра по прежнему исполняет свой танец у лиственных крон. Творение натланского поэта вновь остается в стороне, пока Дилюк переводит свое внимание в сторону молодого человека и с неприкрытым беспокойством рассматривает его профиль.
— Кэйа, посмотри на меня, — просит Дилюк. Никакой реакции. На выдохе оставляет книгу на траве — в который раз за день — и устраивается перед лицом Кэйи, с непривычной ему лаской берет за руки, поглаживает костяшки подушечками пальцев. Никогда еще тот не чувствовал, с какой редкостью руки Дилюка могут быть такими холодными и теплыми одновременно. — Поговори со мной.
Голос Рагнвиндра, завсегда теплый, как солнце, до боли сжимает сердце Альбериха. Поджатые губы скрывают отчаянную мольбу не пытать его заботой, которую, если тот откроет тайну своего появления на Рассвете, потеряет. Точка кипения от слов и касаний опасно достигает своего пика, и желая остаться наедине со своими мыслями, мотает головой. Снова и снова.
Дилюк Рагнвиндр. Его рвение помочь бескорыстно, но сейчас это лишь сильнее давит.
— Что бы тебя не тревожило, мы попробуем найти решение, может, спросим совета у старших, но молчать о проблемах нельзя, ты же зна…
— Хватит! — с силой отдергивает свои кисти из чужих ладоней Кэйа, шумно выдыхая через нос, — я же сказал, что не хочу об этом говорить. Прекрати вести себя, как ребенок, оставь меня в покое!
Пронзительный крик эхом отдался в воздухе, унесенный поодаль от склона, и видят Архонты, Кэйа не хотел этого: ни того, как неровно вздымается от переизбытка эмоций его грудная клетка, ни того, какими глазами на него смотрел Дилюк в эту секунду, как смотрел на свои бледные ладони, будто по ним ударили розгами. Происходящее похоже на сон, из которого Альберих не может выбраться. Один из его кошмаров.
Вот и сейчас, безысходно опустив плечи, он слышит рваный вздох напротив, видит поднимающуюся фигуру брата и спешно удаляющуюся в сторону поместья, терпя щемящую боль в сердце. Все, что остается от присутствия Рагнвиндра на склоне — книга со стихами, которую Кэйа поневоле поднимает, открывает на первой попавшейся странице.
— От стольких вещей устал я, легко от них ускользаю, но не смогу защититься от глупости никогда я.
Эти строки, как заедающая мелодия, крутятся в голове Кэйи до самой ночи. Из-за них, из-за того, что случилось на склоне, не может сомкнуть глаз — не тогда, когда на ничтожном расстоянии, в соседней спальне Дилюк, задетый его резкими словами. Его Дилюк, такой необыкновенный юноша, чей взор или слово порождали в душе Альбериха надежду на лучшее. И он — последний, кто заслужил такое в свой адрес.
За окном смеркалось, в доме погашены последние зажженные свечи — молодой человек убедился в этом, выглядывая из своей комнаты. Смелый и одновременно глупый шаг, думает он, смиряя взглядом соседнюю дверь. Необходимый — взывает разум. Прислуга давно привыкла к ночным передвижениям юных господинов, но даже так Альберих старается идти тихо, прижимается к холодной стене лопатками прежде, чем постучаться. Возможно Дилюк не хочет его видеть. Возможно Кэйе следовало бы держать язык за зубами и просто попросить Рагнвиндра дать ему время разобраться с собой. Возможно, не игнорируй он окружение все эти дни, ничего этого не произошло бы.
Вздох. Кроткий, сопровождающий легкий стук по дереву с малой надеждой на ответ. Нормальные люди в это время видят десятый сон, а не шастают по дому, потому что совесть их не на месте, а в ушах стоит собственный голос, кричащий с дурости обидные речи. И взгляд брата, налитый блеском далеко не счастливым. Этот юнец — все, что у него есть. Его пылкость, задор и любовь, проявляя которую Рагнвиндр и породил в сердце Кэйи нечто похожее. И в разы, в разы глубже, сокровенней. Ответственность, которую он пронесет через годы, открыв сотни и тысячи дверей. Но не сейчас.
Сейчас он смиренно ждет. Вжался в стену, чтобы удержать соблазн ускользнуть обратно к себе.
И чувствует, как сердце заходится в груди, стоит услышать долгожданный скрип открывающейся двери.
— Ты забыл книгу на траве, — чудом связав слова воедино и протягивая сборник шепчет Кэйа, — прости меня.
Справедливо, если тот не захочет разговаривать и слушать, но чужое бездействие убивает.
Проходят минуты, нутро обжигает страх, но лишь до тех пор, пока Дилюк, не произнося ни слова, забирает книжку, останавливает будто исчезающего в ночи Альбериха и обхватывает запястье, утягивая в недры своей комнаты.
