Рассвет

      Ночь. Глубокая, но не совсем тёмная — лунный свет освещает балкон небольшой квартиры на этажах. Не очень большой, но достаточно уютный. Вокруг тёмная синева — особая, ночная. От неё веет цепкой прохладой, что забирается под футболку и щекочет спину холодком, заставляет размять озябшие руки и вызывает противоречивое нежелание уходить. Балкон желтоватый местами, и хоть сейчас не видно во мраке, хозяева квартиры прекрасно знают это. Потому что прокуренный, уже несколько лет как, правда, запах сигарет давно угас и выветрился, перестал заставлять морщить нос от того, как едко он забирается в самую глубь. Пепельница стоит на столе ради красоты, потому что жалко выбрасывать — она фигурная, в виде миниатюрного средневекового замка. Красивая, к тому же подарок. Правда, она давно уже покрылась пылью.       Нагито сидит на стуле в одной лишь майке и боксерах, обнажая болезненно бледную худую спину. Костяшки, позвонки из-под кожи выпирают слишком явно, их особенно хорошо видно при свете луны, что так и хочется пройтись пальцами, чтобы пересчитать все. Очень опрометчиво — с таким здоровьем заболеть сейчас ему ничего не стоит. Правда, Нагито решает подумать об этом чуть позже. Мурашки давно покрыли тело, нагоняя неприятные ощущения скованности и лёгкого дискомфорта. Он смотрит на пепельницу: маленькие кирпичики, окошки замка, острые верхушки, рельеф черепицы, мостик, цепи и ров — и тихо хмыкает. Он давно бросил курить. По-настоящему, честно, нигде не лежит пачка-заначка, как когда-то раньше. Ещё… Два года назад? Запамятовал.       Нагито опускает глаза и видит тонкие бледные руки — он никогда не был физически развит, да и здоровье часто подводит, — знает, что на обратной стороне, и повернуть что-то искушает, но здравый смысл отчаянно вопит, что это плохая идея. Медлит.       Тишина ночи завораживает. Очаровывает, помогает разобраться с мыслями и немного уйти в себя. Правда уже в более приятной атмосфере. Да, вероятно, дело именно в ней, в атмосфере. Нагито смотрит вдаль, в горизонт, что закрывают панельные дома и дороги. На душе как-то по-нежному неспокойно. Это чувство щекочет грудную клетку и переднюю стенку живота на грани покалывания, словно дразнясь, как маленький ребёнок. Нагито даже не знает, можно ли его назвать точно плохим или хорошим.       — Опять сидишь тут один голый? Хриплый голос выводит Нагито из мыслей. В нём не было злобы или возмущения, не было чего-то непривычно негативного. Лишь заботливое и не давящее беспокойство. Нежное волнение сменилось на простое тепло, так сладко и приятно жгуче разливающееся по горлу к груди и дальше. Нагито улыбнулся. — Ночь так красива, — честно признаётся, переводя взгляд на широкую фигуру в проёме, на которую так хорошо падает лунный свет. — И я не голый. — Сказал, сидя в одних трусах и футболке, угу, — Хаджиме подходит и садится рядом. Он сам в майке и белье, однако здоровье у него будет покрепче, чем у Нагито.       Со времён, когда они были совсем юны, Хаджиме заметно изменился: вытянулся, возмужал, стал особо плечист и жилист. На удивление, Нагито долго не замечал этого в упор, пока однажды Хаджиме не пришлось буквально спасать его от гибели. Тогда что-то и переменилось.       Вдруг лицо Хаджиме становится серьёзным. — Тревога? — Спрашивает обеспокоенно, сцепляя руки в замок на столе — он всегда так делал, когда они разговаривали о чём-то серьёзном, и он нервничал. — Атака? Кошмар? — Нет-нет, всё хорошо. Хаджиме смотрит на него в упор, явно пытаясь понять, лжёт ли. Нагито не винит — сам виноват — лишь коротко улыбается. — Воспоминания? — В точку. Хаджиме мнётся на стуле, усаживаясь чуть удобнее, упирается рукой в стол и рассматривает Нагито. — Тебе тяжело? — Всё в прошлом, сейчас всё в порядке.       Хаджиме закусывает губу, считывая каждое движение бледного лица напротив. Нагито усмехается про себя — его школа. Хоть подобные моменты случались часто, всё же они бесконечно доверяют друг другу. Иначе бы просто не выжили. — Они часть тебя, — Говорит уверенно, твёрдо, но тепло и ласково, заботливо. Так заботится только Хаджиме, умеет только он. — Отпечаток не самого лучшего периода твоей жизни, но они не делают тебя хуже, — Повторяет одни и те же слова просто в разных формулировках — напоминает такую простую истину. Но хочется поспорить. Нагито опускает взгляд и грустно улыбается. — Ты замазывал и прятал свои. — Мне причинили их другие, — «другие»… Под этим словом Хаджиме подразумеват зачастую одного человека. Точную копию Хаджиме, только больше, страшнее и опаснее. С яростными глазами, что блестели алым во время гнева, огромными кулаками, что крушили всё вокруг, и диким рёвов, словно животным, от которого стынет кровь. Вспоминая это, Нагито ведёт плечом от неуютных мыслей. — И в этом нет твоей вины. А мои — всецело моя.       Хаджиме хмурится. Каким бы стойким он ни казался, он такой же покалеченный, как сам Нагито. Травмирванный и невероятно сильный — Нагито всегда искренне восхищался им. Он никогда не забудет, как худощавый юноша — совсем мальчишка! — стоял один на один против медведя — иной ассоциации для этого человека у Нагито не было. Даже имя вспоминать не хочется, хотя Нагито не уверен, что вообще сможет. Но, несмотря ни на что, Хаджиме был рядом, считай, вытащил его из петли. Нагито не хватит всех языков мира, чтобы сказать нужного «спасибо», хотя он очень хочет. — Твои шрамы не делают тебя хуже, — цитирует собеседника, снова мягко улыбаясь. Кому-то эта улыбка казалась жуткой, Хаджиме видел в ней бесконечную нежность и таял, откровенно любуясь ею. — Это работает в обе стороны, разве нет?       Вопрос риторический, но Хаджиме придвигается ближе и приобнимает, накидывая на Нагито домашний халат, который захватил по дороге. Берёт руку за предплечье и аккуратно, давая возможность воспротивиться, переворачивает. На запястье падает лунный свет, освещая рубцы и полосы на молочной коже. Нагито сглатывает вязкую слюну и лишь силой воли не отводит взгляд. Хаджиме мягко поглаживает по линии грубоватым пальцем — кожа у Хаджиме сухая и грубая, из-за работы, драк и элементарной забывчивости о заботе о себе — целует целомудренно, больше едва касаясь губами, чуть мажет по коже. У Нагито подрагивают колени. — Хаджиме…       Всё как в первый раз.       Хаджиме поднимает голову и смотрит в серые глаза. Шрам, размашисто рассекший щеку — главный комплекс Хаджиме, который тот почти поборол. Нагито поможет добить его. И потому он кладёт руку на смуглую щеку, касаясь длинной, особо контрастной светлой линии, уходящей куда-то к уху. Хаджиме отводит взгляд, всё ещё поглаживая запястье. Нагито на это коротко целует кончик чужого носа с очаровательной горбинкой и щеку. Хаджиме в лунном свете невероятно красив. — Спасибо… — Вырывается само и Нагито не совсем понимает, что будет делать с этим дальше. Хаджиме обнимает крепче, осторожно притягивая к себе и касается губами лба. Целует веки, как делал это много лет назад и до сих пор. Улыбается так же — мягко, тепло, ободряюще. До сих пор заставляет хотеть плакать от трепета. Хаджиме не знает, что говорить. Потому выдаёт первое, что пришло в голову: — Спасибо, Нагито.       Первые лучи касаются земли. Рассвет на горизонте постепенно расцветает огненным роскошным цветком. И они уверены: это далеко не последнее его цветение, что они застанут.       Наконец-то уверены.