Само совершенство

      Кайл Брофловски.       В одном только имени этого человека уже слышна невероятной мощи энергия, которая не имеет ни начала, ни конца: Кайл либо слишком агрессивен, либо до зубного скрежета радостен. Но в обоих случаях для Эрика один исход: ебаный ураган необратимых последствий для здоровья — ментального и физического.       Картман не помнит, когда Кайл стал неотъемлемой частью его жизни, он будто всегда был рядом — с детского сада и до старшей школы — старался и из кожи вон лез, чтобы как-то подгадить, подложить палки в колеса старого картмановского велосипеда. Что это — судьба, испытание, наказание — Эрик не знал, но всей душой желал, чтобы это поскорее прекратилось.       Или никогда не заканчивалось.       Иногда Эрик видел в Кайле большее, чем просто неуравновешенного подростка-задиру с чумовыми предками: Кайл приглашал его поиграть в приставку, когда Стэн был занят; Кайл мог угостить его остатками школьного обеда, пусть и за символическую плату в виде прилюдного унижения; Кайл называл Эрика «само совершенство» каждый раз, когда он делал что-то несомненно хорошее и благородное; Кайл также всегда здоровался с ним и мог спросить о том, как прошли выходные. Он был Картману другом, пусть и не таким, как для Кайла Стэн или Кенни.       И, все-таки, большую часть времени Эрик видел в Кайле лишь олицетворение яркого слова «пиздец». В плохом смысле.       — Эй, жирдяй, — Кайл ловит его в школьном коридоре во время обеда и заталкивает в одну из дверей для персонала. Разрешения, конечно, не спрашивает — просто делает. Самое ужасное, наверное, то, что Картман и не сопротивляется — позволяет Кайлу делать все, что ему только вздумается. Легче так, чем ходить с фингалом на лице или вновь лежать дома с переломом руки.       — Что ты хотел, Кайл? — Эрик спрашивает устало; ему хочется поскорее выполнить или согласиться с тем, что сейчас скажет ему Брофловски, и просто свалить в столовую, чтобы успеть съесть свой маленький ланч и пойти на профильную математику.       — Хотел узнать: какого хуя ты такая блядь? — Кайл, естественно, не медлит, а сразу начинает нападать словами.       Картмана будто обливают ледяной водой, и он выныривает из своих мыслей для того, чтобы оценить ситуацию: они одни — он и Кайл — в тесном и темном помещении (единственный источник света — мелкая дверная щель), и Кайл стоит совсем близко, почти вплотную, и смотрит на него со всей злостью, на которую только способен.       Но Картман не отвечает. Молчит.       — Я тебя спрашиваю, сука, — Кайл в одночасье хватает Эрика за плечи и хорошенько встряхивает, как какую-то куклу.       — О чем ты говоришь?       — Ты тупой что ли, блять?       Кайл, похоже, чертовски зол и свои порывы агрессии подавлять даже не думает. Эрик вздыхает: кажется, он не выйдет отсюда без лишних ссадин — на плечах уже точно останутся следы от чужих пальцев.       — Извини, Кайл, я правда…       — Хули ты постоянно подаешь всякую срань этому черному нищенке? — Кайл перебивает и смотрит в упор, прямо в глаза.       О. Вот оно что.       — Ты про Толкина¹?       Кайл не отвечает.       — Разве я могу игнорировать тот факт, что у него бедные родители? Он нуждается в помощи, Кайл, — Эрик правда старается говорить как можно мягче, чтобы Брофловски успокоился хоть немного и перестал смотреть на него так. — Я не могу смотреть на его истощенное состояние.       — Может, в таком случае просто выколоть твои глаза? — Кайл усмехается, но Картман знает: он не шутит. Брофловски всегда говорит правду и то, что думает, какими бы жесткими не были его слова. По коже бегут мурашки. Возможно, простыми отметками на плечах дело не завершится.       — Ты хочешь переметнуться к ним? — вновь говорит Кайл и цепким взглядом прожигает Эрика насквозь. — К истеричке Такеру, его ебучему бойфренду Твику, уродцу Доновану и нищенке Токену? Хочешь стать изгоем этой дыры и выносить на себе взгляды, полные желания вот так — в любой момент — зажимать тебя в закутках и выбивать все дерьмо?       Эрик только замечает, что руки Кайла уже обхватывают его шею и слегка сжимают, но с каждым словом хватка усиливается.       — Молчишь? — Кайл всматривается в глаза полные ужаса. — Молчишь. — утвердительно хмыкает и как с цепи срывается: впивается в чужие пухлые губы, сжимает шею, используя почти всю силу, второй рукой разрывает рубашку Эрика, заставляя пуговицы безучастно падать вниз и катиться куда-то по пыльному полу.       Кайл его целует — нет — терзает губы, дерется со всей прытью, пытается сожрать — все, что угодно, но не целует.       Эрик видел поцелуи в кино: они совсем другие — нежные и ласковые, полные слепого обожания, как, к примеру, у Твика по отношению к Крэйгу. А то, что делает сейчас Кайл — ничто иное, как желание еще раз унизить, застыдить, причинить боль. Картман думает, что Кайла ненавидит.       Между тем Брофловски уже вовсю блуждает по его телу: сжимает груди и прокручивает соски, проводит ладонью по складкам на животе, — ебаный фэтфетишист — но зато убирает ладонь с шеи, и теперь Эрик может свободно дышать. Кайл тут же оставляет и губы в покое, но порадоваться Эрик не успевает, ведь тот продолжает свой цирк, на этот раз целуя каждый сантиметр на его шее, оставляя еще и маленькие засосы.       — Кайл, — Эрик не стонет, он, скорее, просто шипит, старается уйти от прикосновений, но ему, конечно, не позволяют сильные руки, обхватывающее его тело.       — Картман, ты мой.       Утверждение, не требующее оспаривания.       — Ты, блять, навсегда застрял со мной в этой ебучей вселенной. Никуда ты не денешься, даже если захочешь. Ты будешь убегать — я буду возвращать тебя снова и снова. Знаешь, почему? — Кайл отрывается от шеи и смотрит Эрику в глаза своими гребанными изумрудами. Картман отрицательно мотает головой. — Потому что ни негр в рваных джинсах, ни моя приторно-сладкая копия тебя не достойны. Ты само совершенство, сука, и ты мой.       И Картман вспоминает Кайла из другого мира, который своими зелеными глазами сеет только тепло, а не первобытный страх.       Картман вспоминает того Кайла, которого встретить больше никогда не сможет, пока Кайл, которого приходится видеть каждый день, разрывает его на куски очередным поцелуем.