Ночь

В комнате было темно, но они видели друг друга. В комнате было темно, но они чувствовали обжигающее тепло тел друг друга. Скрипы кровати, шуршание постельного белья и тел, хриплый голос и мычание. Тихие стоны и томные выдохи нарушали тишину в некогда пустой комнате, а в воздухе витал запах секса, коим он не являлся. Однако начиная определять его как совокупность обонятельных ощущений, он начинал становиться им: кислый запах спермы и пота, в данном случае смешивающийся с легким ароматом не дорогого, но и не дешевого алкоголя и шампуня с репейником. Ни Хината, ни Нагито не включали свет, давая освещать комнату тусклому свету фонарей с улицы. В подобной густой темноте всегда было что-то интимное, что-то более таинственное и близкое, ибо отсутствие перед глазами четкой картинки, и лишь нежные, расплывчатые черты, что после привыкания к темноте становились яснее, казалось, заставляли ощущения обостряться. - Хи-мм...Хината - прошептал Комаэда, унося последние буквы его имени в тяжелый, дрожащий выдох. Каждый раз, словно по новому, он начинал любить его поцелуи в шею, руки, сжимающие его талию или бедра, его ласковые, нежные поглаживание и касания. И в удовольствии и наслаждении, заполняющем его голос, не было ни капли фальши, лишь легкая болезненность, от которой не оставалось ничего спустя пару минут. Они оба отдавались друг другу, а их губы каждый раз соприкасались, являясь то своеобразным подавлением стонов, то желанием. Нагито обхватывал шею Хаджиме рукой, у которой отсутствовала кисть, другая же лежала на его колене; голова его была слегка запрокинута, а жесткие, утратившие когда-то былой, каштановый цвет волосы и превратившиеся в белый, сейчас были более лохматыми; пальцы ног сжимали простынь, а колени - бедра партнера. "А.." - секундно издал Комаэда, поддавшись вверх на кровати от толчка. Он видел каждую эмоцию Хинаты: его слегка приоткрытый рот от тяжелого дыхания, влажные губы, смущение на его щеках и выражение его томного, уставшего взгляда. Он чувствовал тяжесть от его нависающего сверху тела и то, как прогибается матрас рядом с головой от его руки. Он чувствовал его внутри себя. И последнее и было причиной всех тех пошлых, грязных звуков, издаваемых им в тиши темной комнаты. Однако и они были тихими, хриплыми и короткими. Хаджиме же в тот момент медленно проскользил по его ноге рукой, поднявшись так с выступающей тазовой кости по бедру и до коленной чашечки, остановившись под ней. Он заставил того запрокинуть ногу на его поясницу, сделать их тела теснее друг к другу, а проникновения, казалось, глубже. После этого поцелуй снова выполнял роль подавления звуков, но он не продлился и двух секунд, как Нагито отпрянул. Он простонал в его губы, едва касаясь их, обдал жаром дыхания и снова прильнул, ощущая влажность и легкую соль от пота. И так же как и Комаэда, Хината видел эмоции партнера: посеревшие и более безумные, чем затуманенные глаза, в которых медленно, еле заметно дрожал зрочек; слабо опухшие и покрасневшие, тонкие губы, которые тот сжимал в полоску лишь бы быть тише; дурной взгляд, таивший в себе легкую неловкость заместо стеснения. - Хината, хаа.. стой - протараторил Нагито на выдохе и аккуратно остановил его, - Ахах, кажется я снова должен сделать все сам. - с придыханием добавил он, видя как Хаджиме становится тяжело. Смена позиций и поза "наездницы", дающая одному из них отдохнуть, а второму взять все в свои руки. И при отсутствии стыда, вследствие болезни, Нагито ощущал лишь прозрачные отголоски смущения, что не мешали ему. Однако мешала слабость в размякшем, разгоряченном теле и легкая дрожь в ногах от ноющей, тупой боли в пояснице. Но он сидел на нем достаточно ровно, двигался и чаще качал бедрами. На что снова изредка скрипела кровать, а Хаджиме слабо сжимал, мял под пальцами его мягкую кожу, продолжая придерживать Нагито, иногда терявшего четкое равновесие от наличия лишь одной руки для опоры. Тем не менее, вскоре он начал держаться ровно и без поддержки, лишь опираясь ладонью в центр его грудной клетки. Руки Хаджиме вновь легли на его бедра, а взгляд на вздымающуюся грудь, ребра, обтянутые кожей и отчетливее выделяющиеся при изгибе в пояснице; иногда украдкой взгляд переходил в его глаза и на немного влажные, запутавшиеся пряди волос, но после он снова возвращался на его бледное, изгибающиеся и сгинающиеся тело. Он привстал на локтях, и аккуратно опрокинув Нагито на себя, он уткнулся носом и губами в центр его груди. Поцелуй же опустился чуть ниже мечевидного отростка грудной клетки, в центр дуги меж ребер; укус - в последнее левое ребро. И казалось, все места, что коснулся Хаджиме губами и языком, начинали зудеть, заставляя Комаэду сильнее выгибаться и зарываться пальцами в его волосы. Его горячее дыхание пробило везунчика на мелкую дрожь от мурашек. Теперь же, когда Хината снова лег на кровать и упал головой на подушку, нависал над ним уже Нагито, продолжая сидеть на нем. Именно это положение заставило их встретиться взглядами: уставшими, затуманенными и возбужденными. И именно это заставило их лениво, еле заметно улыбнуться друг другу, прежде чем Комаэда почувствует легкий поцелуй в лоб и ляжет на него, утыкаясь, как не странно, прохладным кончиком носа, то в его ключицы, скулы и щеку, то в шею. Дробящиеся же о хрипы стоны так слышались громче и гораздо звучнее, дыхание жгло и духота кружила голову. Они устали. От запыхавшегося, излишне тяжелого дыхания и ноющей боли в мышцах. Устали от формирующейся в их груди и животе тоски... По приближению же апогея удовольствия, Хаджиме приобнял Нагито за поясницу одной рукой, а второй слегка надавил меж лопаток и провел так до его затылка, смяв во влажной ладони его волосы. Комаэда расслабился и слабо поцеловал его в подбородок и шею, закрыв глаза и иногда поддаваясь назад на толчки, царапая матрас под подушкой, куда он спрятал руку. И без того близкий контакт их тел сейчас стал еще сильнее. Комаэда был полностью на партнере, за исключением колен, что упирались в кровать. Он лежал щекой на его ключицах, чувствовал все касания, движение внутри и слышал тяжесть его выдохов. Хината закончил раньше, и Нагито почувствовал это лишь по резкой дрожи его тела, крайне тихом стоне и более сильном сжатии волос и их оттягивании, послужившем тому, что Комаэда промычал. Дальше же Хаджиме помог кончить и партнеру, что на пике резко и судорожно сел на нем ровно, изливаясь в собственную, подставленную ладонь. Это был последний, самый громкий стон, что он издал, запрокинув голову и зажмурившись. И после этого звука последовал тихий, утомившийся смех, на удивление абсолютно не портивший атмосферу, а скорее разряжая ее и расслабляя. Тем не менее, порочное удовольствие и желание, даже при его окончании, имея легкий остаточный эффект, продолжало давить внизу живота и ударять давлением и пульсацией в голову, конкретнее в виски. Однако у них не было более сил на страсть, не было сил и для того, чтобы сразу уснуть. Потому Комаэда лишь коснулся его губ, медленно закрыв глаза. Отдышка и стук сердца в ушах каждую секунду прерывал своеобразный поцелуй, заключавший в себе лишь томительно протяжные, ленивые "покусывания" друг друга; его прерывала и мягкая улыбка Нагито: именно та, что невольно заставляла поднимать уголки рта и Хаджиме, даже если это едва ли было видно. Их поцелуи, больше напоминающие передразнивания с вскоре серьезными лицами, закончились приблизительно через минуту, после которой, снова поменявшись местами, Хаджиме вышел с партнера и аккуратно сел на край кровати. И хоть оба не желали прибираться, они знали, что хотя бы должны выкинуть тот использованный презерватив и открыть окно, все остальное же дождется утра уже сегодняшнего дня. Безмолвие заполняло небольшую спальню до того момента, пока Хината, будучи лишь в нижнем белье, не вернулся; где все еще полностью обнаженный, нагой Комаэда стоял у открытого наверх окна. Болезненно худой стан его, узкие бедра, острые плечи и седые волосы обволакивал свет, лишая этого спальню и делая темноту в ней чуть более глубже. Этот образ, картина завораживала; Хината тихо подошел к нему, опустив голову на его плечо и сразу же почувствовав сквозняк, свежий воздух, слабо дующий на них полосой. Из-за которого его, скрепленные в замок и лежавшие на подоконнике перед Комаэдой руки, приятно обдало мурашками. - Надеюсь, что такой, как я смог доставить тебе удовольствие и оказаться полезным, Хината-кун - произнес он и в очередной раз посмеялся, прикрыв глаза от ощутимой тяжести век. - Ты слишком строг к себе - отрезал Хаджиме и зевнул ему в плечо. Его руки переместились на бедра Комаэды, медленно повернули его как телом, так и лицом в свою сторону, и остались там же. Признание того, что он испытывает к Нагито большие чувства, чем должен, было тяжелым: слишком сложно каждый раз расставаться на какое-то время во избежания неудач."Пошли спать" - сказал он и потянул его к кровати. Измятая и влажная простынь была лишь слегка выровнена, прежде чем на нее легли; половина одеяла, лежащая на полу, была поднята, а подушки поправлены. Внешний вид комнаты все еще говорил о произошедшем, воздух же уже был более легок и свеж. И они, все еще выглядящие потрепано и напоминающие о соитие, лежали, не обнимая и не прижимаясь друг к другу - слишком душно. Нагито было достаточно и того, что Хината медленно растирал меж большим и указательным пальцем тонкую прядь его волос, спокойно рядом лежа. - Я сумасшедший, раз выбрал тебя после всего, что узнал о тебе, но я сделал это, Комаэда. Поэтому прекрати говорить одно и то же - Но почему ты.. - запнувшись произнес Нагито, - Нет, не важно. Я хочу лишь быть благодарен за эту удачу И Хаджиме слабо улыбнулся, закрыв глаза и так и продолжая, уже в ослабевших и расслабленных пальцах, держать ту седую прядь, вслушиваться в то, что говорит Нагито и чувствовать постепенное проваливание в сон. Ощущение его присутствие рядом успокаивало. - Я люблю твою надежду, Хаджиме - шепотом сказал абсолютный счастливчик, еле касаясь холодными пальцами его запястья, - Я люблю.. тебя Произнесенная в безмятежной тишине неуверенная фраза была услышана Хинатай, но сквозь дрему, предшествующую сну, он не смог ответить на нее. Но Нагито и не ждал этого, закрывая глаза и чувствуя под своими пальцами на его запястье, ровный пульс. Он засыпал с искаженной, интерпретируемой под собственное мышление, мыслью о том, что возможно их связь, во всех смыслах, была неизбежна... В комнате вновь воцарилась тишина, перебиваемая лишь слабым шумом с улицы, ерзаньем в постели и тихим колыханием штор. Ночь - позднее время суток, предназначенное для сна и отдыха было столь коротко, от него осталось слишком мало времени; однако ночь, раскрывающая томимые сердцем чувства и желания сегодня была длинна для них. Не так тосклива и печальна