Батальон павших.

Я умер привычно, я умер как все, В сгоревшей обычной лесной полосе. Был бинт без лодыжки ноге невдомёк, И быстро, по вспышке, я кровью истёк. Но только недолгой была чернота: Предстало мне небо в инверсий бинтах, Вся мантия синего, нежного льна… И битва, что звуков была лишена. Я только хотел свой схватить пулемёт, Но руки проходят железного влёт. Затем к кобуре я рукою припал, Но чижик-ТТ вместе с нею пропал. И я оглянулся. И я обомлел. На пне развороченном прямо сидел, Куря папироску, живой мой мехвод, Убитый сегодня осколком в живот. И рядом, в тени буреломистых скал, Наводчик мой без шлемофона лежал. А в бруствер, как тихий найдя уголок, Скользнул заряжающий. С ним и стрелок. — Не стой, командир. Не дивись, не к лицу. И мне бы взругаться за это юнцу, Но диво на взгляд расписалось ва-банк: В сторонке стоял наш целёхонький танк. Подбитый «Пантерой» на Курской Дуге, Откуда я лез на одной лишь ноге, И башню снесло, разорвался, сгорел… А нынче стоял и бронёю блестел. И я оглянулся на дюжину вёрст, На солнце, закрыть чтоб, наставив свой пёрст. По тёмной меже обгоревшей земли, Упавшие сотнями, сотнями шли. И их обгоняли, чадя в небосвод, Орлы Катукова. И рвались вперёд, Ватутина соколы, Конева львы, Их так же косили и пули и рвы, Но каждый, кто с танка на землю упал, Вдыхал полной грудью и снова вставал, И каждому к слуху бросалась одна, Звенящая в битве вокруг тишина. И мёртвые строем закрыли живых, Как в санбатальонах, так в злых, штурмовых, До фрица бы им дотянуться рукой, И ДЗОТа бойницу закрыть бы собой, Но пули не видят бесплотных преград, А с мёртвым живой — не дождётся наград. Живому доныне награда б одна — Закат после бури и вновь тишина. Но всё ж не такая, как виделась нам, Мы не потакали. Рвались пополам, Желания встать на покой у реки, Портянки поснять, да забросить мешки. Мы шли под неслышный набатовый звон, Дорогою пыльной. И сотни колонн. На маршах в чаду замыкали собой. И вброд проходили мы Тикич Гнилой. По улице в Киев рвались раньше них, Которая Танковой станет от сих. За танками вслед шёл убитых миллион, Вперёд подгоняли мы «Багратион». Но слово сказать нам возможность одна: Мы виделись братьям, как отблески в снах. И как ни хотелось совет бы им дать, Не в наших правах было волю гадать. Рубеж отмечал нам, как воткнутый шест, Одно из начал — на груди медный крест. Ведь кто-то там сверху нам руки крутил, А после атаки — к нам взвод приводил. Нам груз дан на сердце, паршивый завет: В полку из убитых нам убыли нет. Старуха к себе забирает детей, И к нам те приходят под флагом смертей. Последние залпы. Поднявшийся труп. Японские залы, вновь наш Итуруп. И логово-град и солдатских былин, И пленных парад чрез разбитый Берлин. Живых долгожданный победный парад, Был в сотнях гирлянд от нагрудных наград. От пыльной брусчатки не слышалось мне, Как Жуков проехал на белом коне, Как танки катались, металлом звеня, Но ясно глядел, как сверкала броня, И лица сухие уставших солдат, Что с боем свой выбили этот парад. И после штандартов и танков колонн, Ступил на брусчатку иной батальон. И только Господь лишь услышать бы смог, Ударный чекан миллионов сапог, Звенящее цоканье звонких подков, Прерывистый вой от раздаток, мостов, И танковый лязг. Застилающий чад, Собой отмечал этот, мёртвых парад. В тулупе, обносках — толпа партизан, С подвесом и лыжами егерь Агван, Сергей и Михайло, Менги и Инжи, Жусуп и Аброр, Артавазд и Абди, Вальдек и Джургис, Марис и Арсен, Бердиа и Изя, Акшин и Кассен. И в пёстрости лиц миллионы имён, И сотни упавших когда-то знамён, Всё шли под салюты, хоть были в тени. Её не грехом навлекали они. Ведь небо закрылось от солнца оков, Десятками тысяч подбитых бортов. И били салюты, тишь выдравши в пух, От Балтики самой до северных бухт. И траурной памяти нашей свече, Гореть предстояло бы двадцать ночей… Нам вечная доля стоять за спиной, У тех, кто закроет отчизну собой. Ведь мы не погибли, мы просто ушли, Хоть тело в земле, мы вдали от земли…