Амнистия

      Первым ощутимым воспоминанием стал едва видимый алый туман перед глазами. Он не был статичным, а как будто мерцал синхронно с пульсирующей болью в висках. Лихорадка, ломота во всем теле, затрудненное дыхание и резкая боль в глазах также стали не последними по важности гостями на этой грани сознательного состояния и обморока. Вот она — обратная сторона способности «время императора». Цепочка тщательно обдуманных решений все равно в конце привела правителя к ступеням гильотины, которую он сам же и возвел.       Курапику начал бить озноб. Небольшие промежутки времени, когда он был в сознании, прерывались беспокойными долгими снами. Сейчас больше всего ему хотелось просто иметь сил на то, чтобы как минимум встать и пройтись. Может, это хоть немного помогло бы смахнуть отголоски тревожных сновидений.       Серое облако плотного тумана окутало сознание Курапики и предсказало появление еще одного сюжета, спроецированного вымотанным мозгом.       Через неопределенный промежуток времени, проведенный в блаженном забытьи, он вдруг обнаруживает себя стоящим перед зеркалом.       Чуть погодя Курапика понимает, что его лицо искажено до неузнаваемости, но то что он сейчас спит — не поймет до самого конца — видимо, тоже условие. Одно из множества других. а на том месте где должны быть глаза — зияют черные дыры. Логичные вопросы, такие как «Если у меня нет глаз, то как я могу это видеть?» появятся только после пробуждения. Черные отверстия в черепе впали так глубоко, что в них невозможно увидеть дна. Есть ли оно вообще? Возможно, на этом дне скрывается какая-то тайна? Стоит сознанию Курапики попробовать эти нелепые философские мысли на вкус, как он замечает, что со дна одной из дыр в голове выбирается черный паук, и клянется, что чувствует, как его тонкие лапки касаются кожи и щекотят ее поверхность, перенося с одной на другую ногу вес своего непропорционального, какого-то неправильного тела.       Курапика не может даже закричать, из его горла вырывается сдавленный хрип. Зеркальная поверхность начинает мерцать невыносимыми цветами. Сознание подсказывает — если он попытается на них взглянуть, то обязательно сойдет с ума. Единственной доступной для рассматривания областью остается собственное отражение и блестящие глазки черной восьмипалой твари, по-хозяйски устроившейся на внушительной части того, что казалось Курапике его лицом, но на деле едва ли имевшего с ним даже отдаленное сходство. Его сознание не просыпается еще несколько секунд, которые ощущаются как бесконечность, и все вместе это похоже на приказ запечатлеть увиденное на подкорке мозга так, чтобы больше никогда не забыть. И Курапика послушно смотрит.       Вдруг он моргает и оказывается в месте, залитом ярким оранжевым светом. Возле его лица качается голова безликой женщины с волнистыми светлыми волосами.       Нет, не голова качается. Это Курапику качают. Женщина держит его на руках и баюкает. Он не видит ее лица, но каким-то образом чувствует а может, просто помнит, что она ему улыбается.       Чересчур яркий свет из окна больно бьет в глаза, но Курапика не смеет их закрыть: страшится прогнать образ, поднявшийся из его самых далеких, наиболее чувствительных воспоминаний. В какой-то момент на дискомфорт в глазах удается не обращать внимание, и тогда Курапика наконец-то чувствует себя немного спокойнее. Прямо сейчас в мире нет ничего, кроме небольшого обруча обвитых вокруг него рук и его самого, мерно качающегося внутри. Его желание оказаться маленьким и прощенным, презренно спрятанное в самые глубины души, — сейчас было вытащено наружу и исполнено.       Все только для того, чтобы это призрачное ощущение покоя битой ударило его по голове, когда рот женщины открывается, нет, он разрывается, но вместо колыбельной из него доносится лязганье цепей, становящееся ближе и громче с каждой секундой.       Металлический звон набирает громкость такой силы, что терпеть становится невозможно. Этот звук раскаленными спицами впивается в мозг, и только сейчас Курапика понимает, что все происходящее — просто сон, но черта с два это осознание даст ему так легко проснуться. Раз сознание приказало терпеть — придется терпеть. Рудимент в человеческом мозге, заставляющий тело цепенеть в тот момент, когда требуется наоборот совершить усилие — опаснее чем лезвие, застывшее в миллиметре от сердца, неумолимее чем вытекающая из разорванной грудной клетки кровь но разве нужно так бояться когда перед твоими глазами сон а в ушах колыбельная звяк-звяк спи моя радость усни

…

      Реальность в контрасте со снами имеет бледные цвета. Как в больничной палате.       Спустя некоторое время Курапика понимает, что он, конечно, не в больничной палате, но в месте, очень напоминающем ее. Руки нащупывают текстуру смявшегося ото сна одеяла, нос втягивает стерильный запах. Его глаза скользят по плиточному потолку неясного цвета влево, в сторону такого же цвета стен, но вдруг останавливаются на высоком силуэте, который сидел подле кровати Курапики и разрезал очищенное яблоко на дольки.       — Леорио?       Фрукт и нож в ту же секунду полетели на поверхность прикроватного стола.       — Курапика? Ты проснулся? — громкий от волнения голос человека по имени Леорио иглой воткнулся в уязвимый из-за сна и болезни слух, и Курапика измученно зажмурился.       Леорио понял этот красноречивый намек правильно и в ту же секунду даже ерзать на стуле стал медленнее, чтобы издавать как можно меньше звуков.       — Как долго я спал? — спустя какое-то время спросил Курапика. Его голос охрип, и он подозревал, что сейчас его внешний вид со стороны кажется не менее жалким.       — Прошло примерно четыре часа с того момента, как ты просыпался в последний раз, — одна его бровь смешно поползла вверх, когда он ненадолго задумался перед ответом. Но через мгновение выражение его лица стало беспокойным, и весь он напрягся: Курапика попытался подняться. — Эй, але, полегче! Тебе сейчас нельзя вставать, ты слишком слаб!       Если бы кто другой сказал что-то там про слабость Курапики, он тут же смог бы засунуть кишки и переломанные кости обратно в тело, а после полезть сражаться с удвоенным рвением. Но на такое предостережение от Леорио он отчего-то сразу поумерил пыл. Если ты уже на больничной койке и пытаешься перечить рекомендациям врача — то ты просто идиот. Почему ты не скажешь мне, какой я идиот? Решил, что позабочусь обо всем сам, а теперь даже о себе позаботиться не могу. Господи       Леорио подается вперед и одной рукой касается лба Курапики, другая забирает с него нагретую температурой кожи тканевую повязку, чтобы смочить в холодной воде и вернуть на место. От спасительной прохлады на горячей голове и ощущения чужой заботы, окутавшей Курапику подобно легкому летнему одеялу, на него накатывает приятная сонливость. Леорио одобрительно кивнул:       — Температура немного упала, жить будешь в любом случае! Сейчас поешь, примешь лекарства, отдохнешь, и будешь совсем как огурчик.       Курапика ответил кривой улыбкой, не в силах разделить с Леорио его бодрый настрой. Объективно говоря физическое состояние, может, и стало лучше, но на деле ощущалось как просто «плохо», чем предшествовавшее ему «невыносимо плохо».       — Спасибо, доктор Леорио. Но, кажется, такое лечение будет мне не по карману.       — Пошути мне тут! — долька яблока заботливой рукой доктора отправилась в рот Курапики. От кисло-сладкого вкуса свело скулы, и только сейчас Курапика понял, как сильно он был голоден. — Рад, что ты в хорошем расположении духа.       «Я, конечно, вижу, что это на самом деле не так, но ради тебя совру».       — Без шуток. Я правда благодарен за помощь.       Лицо Леорио засияло, глядя на то, что у Курапики появились силы если не встать, то хотя бы разговаривать. Напряжение в воздухе немного рассеялось. Леорио тут же принялся вываливать последние новости на без пяти минут вырванного с порога смерти пациента, по ходу повествования подавая ему белые таблетки разных размеров и воду. Все-таки выпавшего на несколько дней из жизни больного надо держать в курсе последних событий, но вот чересчур волновать не следует, и Леорио по ходу пересказа новостей заметно сглаживал углы. Иногда даже смеялся.       Так, будто несколько мгновений назад Курапика не метался по кровати, терзаемый муками кошмара.       Так, будто не на звуки мучений и откликнулся Леорио. Однако пришел слишком поздно, чтобы успеть разбудить в самый страшный момент, но ему хватило времени сообразить, что после беспокойного сна последует не менее болезненное пробуждение, и пострадавшему может потребоваться ненавязчивая болтовня на отвлеченные темы, например. Ну или хотя бы еда.       А если не понадобится — то на нет и суда нет. Вот так вот все просто: не нравится — не ешь, не хочешь — не рассказывай. Я все равно никуда не уйду, до тех пор, пока ты не попросишь.       Леорио не будет его учить, упрекать или пытаться наставить на путь истинный. Даже если это было бы правильным, даже если это было необходимо. У такой его черты была хорошая и обратная сторона медали — Леорио никогда не лез в душу, пусть и искренне хотел помочь. Не расспрашивал о прошлом, не пытался давить, интуитивно понимал, в какой момент лучше уйти, а в какой следует побыть рядом — докторское чутье, надо полагать.       Курапика предавался бессмысленным размышлениям, полностью упуская нить разговора. В какой-то момент его глаза начали слипаться. Леорио сразу же это заметил:       — Дальше спать? — он откинулся на спинку стула. — Может, тогда лучше спеть тебе колыбельную?       — Не надо колыбельных, — резко ответил Курапика на шуточное предложение, вздрогнув от нахлынувших воспоминаний о последнем сне, — продолжай рассказывать, я слушаю.       Пробормотав что-то вроде «вообще-то, я не так плохо пою…», рассказ ни о чем и обо всем одновременно полился тихой рекой, и Курапику уносило на ней все дальше и дальше от этого места, от боли во всем теле, от собственных мыслей.       Он спит и ему ничего не снится.