Плетёные кораблики

Работа в Мафии даже на словах уже кажется тяжёлой. И, конечно же, опасной. Как-никак Мафия — тёмная сторона города, где не существуют понятия морали и явно не соблюдаются правила, кажущиеся другим людям ненарушимыми. Так что, думая о плюсах работы в Мафии, на ум, кроме большой зарплаты и осознания, что ты крут, больше ничего не приходит. Но на самом деле это не так. Большинство людей не очень любят командировки, и некоторые члены Мафии тоже к ним относятся. Но командировка — это не всегда запарно. Иногда даже есть пару свободных дней в ожидании чего-то, когда можно осмотреться. Многие из мест, куда отправляют, часто вообще не приходят в голову с мыслью их посетить. Так что командировки в Мафии — это даже небольшая возможность… попутешествовать? Неплохо с многих сторон, ведь можно побывать в местах, где никогда не был и вряд ли — по разным причинам — посетил бы в будущем. Да и все расходы — даже некоторые личные — берёт на себя огранизация. А ещё это неплохая возможность познакомиться со старыми традициями, присущими данному месту, и, возможно, даже поучаствовать в них. — Всё же, не так уж и плохо, что нас отправили в Тоттори, — вяло тянет Дазай, широко, неприлично зевая. Чуя неопределённо мыкает в ответ, одёргивая подол золотистого кимоно, расписанного нежными цветами. Она слишком поглощена поеданием последнего персикового моти, но слушает. — Я слышала об этой традиции раньше, — продолжает Дазай, — но не знала, что она сохранилась здесь. По набережной идёт много девушек разных возрастов, хотя в основном это, конечно, маленькие девочки со старшими сёстрами или мамами. Но можно увидеть и женщин, и группки хихикающих учениц старших школ, и пожилых женщин со взрослыми дочерьми, и парней, сопровождающих спутниц. Многие одеты в кимоно, и Чуя не может не признать, что это безумно красиво. Благодаря сестрице, носящей принципиально традиционную одежду, она уже давно влюбилась в созерцание девушек в традиционных одеждах. Хотя сама не привыкла к подобному стилю. Но на ней, как и на Дазай, сейчас тоже кимоно. Дазай настояла, убеждая, что «стоит полностью соответствовать традициям». Чуя же в свою очередь смогла отыграться, не позволив ей взять тёмно-синее кимоно, а впихнув в руки белое с серебряным узором. Дазай идёт белый цвет. — Чу-уя, а я много знаю о Празднике цветения персика! — громко хвастается Дазай, привлекая взгляд некоторых прохожих. Чуя не отвечает ей, хотя уже доела. Знает, что Дазай — болтушка, и лучше ничего ей не говорить, чтобы она не прокомментировала заодно и это. — Этот праздник существовал с давних времён, потому что сегодня третий день третьего лунного календаря — день-предвесник весны. Чуя правда слушает. Хоть и Дазай часто мелет чепуху, иногда она может рассказать и что-нибудь интересное. Стоит надеяться лишь на то, что за одно и правдивое. — А знаешь, почему этот праздник связан с девушками? — Дазай вообще-то и не ждёт ответа, но всё равно показушно молчит полминуты, но потом отвечает сама. — Персики символизируют изящество и мягкость. А это качества, часто присущие девушкам. И именно поэтому сегодня проходит такой обряд. Обряд. В их руках простые плетёные кораблики, веса которых почти не ощущаешь. Содержимое их тоже лёгкое — бумажная кукла, которую, на самом деле, у Чуи язык не поворачивается назвать куклой. А что? Это всего лишь пенопластовый шар с простым — буквально пару линий — рисунком лица женщины и причёски, надетый на палочку. Вокруг палочки — сложенная особая бумага, имитирующая кимоно. И тонкая атласная лента вместо пояса. Они купили по кораблику у милой старушки в начале набережной. Ей явно сегодня не придётся скучать за прилавком — у многих в руках такие же или подобные кораблики. — Считается, что пуская по течению реки кораблики, — Дазай демонстративно покачивает кораблик в своей руке, — можно отпустить всё плохое и подготовиться к встрече с чем-то новым и благоприятным. — Благоприятным? — Фыркает Чуя. — Может, зарплату повысят? — Да, — весело подхватывает Дазай, — скажем боссу, что мы отпустили всё плохое и больше не собираемся ездить в жопу мира. Девушки звонко хохочут, не привлекая при этом чужие взгляды. Прохожие наверняка думают, что это обыкновенные — хотя у одной почему-то много бинтов на теле, — школьницы, решившие развеяться и просто повеселиться. Им же невдомёк, что мимо них идут одни из самых страшных людей Мафии, которые прибыли сюда вовсе не на каникулы. Но сейчас они правда похожи на обыкновенных девчонок. — А сестрица Коё наверняка бы порадовалась. — Ага, — соглашается Дазай. — Она же вечно за культурное развитие и так далее! — Эй, это вообще-то полезно и интресно! — Ску-у-учно! Дазай, мотнув головой с тёмными лёгкими кудрями и по привычке надув губы, немного убегает вперёд. Чуя лишь вздыхает, немного ускоряя шаг. Вот всегда с ней так! Нормально общались, но ей обязательно что-нибудь не так. Противная вредина. Дазай сбегает вниз по ровным ступенькам, приближаясь к мутноватой воде, и останавливается на небольшой площадке, огороженной по углам забором с редкими тонкими балками. Она специально низкая, не намного возвышается над водой, чтобы до этой самой воды легко можно было дотянуться. Чуя неторопливо — у неё, в отличие от Дазай, нет привычки ребячеться — спускается по лестнице и присоединяется к ней. Им повезло — на этой площадке никого нет, поэтому они свободно приседают на корточки. Кораблики почти одновренно опускаются на водную гладь. Осторожно, ведь они лёгкие, как бы случайно не перевернуть и не замочить то, что мочить не стоит. Мутноватая вода трепещет, отражение серовато-голубого неба на ней идёт тонкими полосами. Пальцы медленно отпускают бортики, пока оставаясь достаточно близко, если вдруг какая-то часть случайно перевесит. Но кораблики держатся на воде уверенно, поэтому руки убираются. Дует лёгкий прохладный ветерок, пуская по воде неровную рябь и заставляя кораблики медленно поплыть от площадки. — Это даже по-своему прикольно, — бормочет Чуя, наблюдая за, на удивление, умиротворяющим зрелищем медленно плывущих корабликов. Но Дазай не отвечает, молчит. Она — а точнее, её взгляд, — поглощена кое-чем другим, хотя всё же до этого смотрела на отплывающие кораблики и тоже находит это «по-своему прикольным». Дело в Чуе. Когда та присела на корточки, подол её кимоно любезно открыл вид на ноги и теперь ткань сходится лишь где-то на середине бедра. И это… ох как горячо. Дазай любит ноги Чуи. Для такого роста пропорции её тела выгодны, как для девушки, — ноги длинные. А ещё с плавными красивыми изгибами. И мягкие, не только бархатная бледная кожа. Хотя Чуя и много тренируется, мышцы у неё обычно не выражены столь ярко (исключениями — очень классными, к слову, исключениями — являются чёткий пресс и упругие ягодицы). Дазай знает, что у неё есть там мышцы, но просто кайфует от факта мягкости и часто использует бёдра Чуи как подушку. А сейчас неожиданно открывшиеся ноги Чуи не только красивые, но и жутко привлекают. Дазай чувствует, как её это заводит. В голову сами лезут мысли, воспоминания о изгибах, которые идут чуть выше и пока скрыты под мягкой тканью. Внизу живота слабо откликается тепло. Так, если она сейчас не сделает с этим что-то, то, чувствует, почти умрёт. — Ну, пошли? Дазай резко встаёт, расправляя складки на подоле. Если Чуя и удивлена такой резкой смены атмосферы вокруг той, то несильно это показывает, лишь пожимая плечами, легко соглашаясь. Она встаёт следом и, бросив напоследок взгляд на уплывающие кораблики, поднимается с Дазай по лестнице, обратно на набережную. А у Дазай и правда изменилось настроение: она больше не болтает, не бегает, как ребёнок, к редким прилавкам с сувенирами. Вместо этого её взгляд прикован к противоположной стороне улицы, она придирчиво оценивает дома, иногда подолгу задерживаясь на узких переулках между ними. Чуя, беспокоясь, хочет спросить, что случилось, но не успевает. Дазай, хватая за запястье, тащит её на противоположный конец улицы, заставляя перейти по «зебре». — Эй! В чём дело? — Чуя, оскорблённая такой бесцеремонностью, пытается вырвать руку из чужой хватки, что, на удивление, получается плохо. Вместо ответа Дазай затаскивает её в один из незаметных переулков, более узкий, чем другие. С него начинается «лабиринт»: впереди виднеется развилка, и Дазай сворачивает в одно из ответвлений. Дома стоят неприветливыми тёмно-серыми стенами до неба без окон. Тут буквально ничего нет: ни мусора, ни фонарных столбов, ни тем более людей. Вообще ничего, пустынно. Идеально подходит для целей Дазай. — Да что случилось? Чуя злится. Дазай так бесит, когда молча действует, не рассказав, что делает, и не объяснив причины. Но и сейчас она не объясняет. Она, неожиданно прижимая Чую к стене, целует её, жарко и горячо. Юркий язычок тут же призывно лижет чужие пухлые губы, заставляя приоткрыть рот. Дазай, воспользовавшись моментом, переплетает их языки. Твёрдая стена дома холодит спину сквозь тонкую ткань. Чуя чувствует, как руки Дазай обхватывают её талию и прижимают к себе. Она уже задыхается, когда как-то злобно впивается в чужие плечи, стискивая пальцами ткань. Наконец Дазай разрывает поцелуй, медленно отстраняясь. Губы Чуи пошло припухли, и она облизывает их, избавляясь от чужой слюны. Смотрит на Дазай, на её блестящий взгляд прищурившись, как бы оценивая ситуацию. Не так уж часто Дазай так накидывается на неё. — Что? — тихо спрашивает Чуя, хотя ответ не очень-то нужен. Он попросту очевиден. Но Дазай всё же отвечает, когда складывает голову ей на плечо, утыкаясь кончиком носа в её шею и вдыхая жар чужих волос, пахнущих шампунем из отеля. — Хочу тебя, — тихо шепчет она, и от её тона Чуя вздрагивает. Дазай сильно распалена, её голос хриплый и сексуальный. — Что, прямо здесь? — Чуя правда пытается сердиться. Её не очень-то прельщает мысль, что они на улице, что ни дома или в отеле, что это всё так неожиданно. Но… Чёрт, Дазай умеет быстро передать свой запал, так что она как бы уже не против. — Ну, пожалуйста, — тихо шепчет Дазай, мягко целуя шею. — Здесь никого нет, и вряд ли кто-то забредёт, а с главной улицы нас не увидишь. Да и отель наш недалеко, до душа быстро дойдём… Пожалуйста, Чуя! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! А ещё Дазай хорошо умеет упрашивать. — Эх, а я хотела ещё погулять, — всё ещё слабо возмущается Чуя, но Дазай уже знает, что та согласилась. Чуя немного раздвигает ноги, опираясь спиной о стену, и одна из чужих рук соскальзывает с талии и, медленно отводя кимоно, обхватывает бедро, поглаживая кожу. Дазай, улыбаясь, снова целует, даже жарче, чем в прошлый раз. Язык, проходясь по ровному ряду зубов, поглаживает чувствительное верхнее нёбо, заставляя Чую вздрогнуть и вцепиться в чужие плечи. Другая рука тоже сползает с талии, но идёт не ниже, а выше. Дазай, почти невесомо оглаживая шею и пройдясь по ключицами, подбирается пальцами под кимоно. Сегодня утром она, нежась в постели, долго наблюдала, как Чуя бегала по номеру, собираясь, в одном белье. В самом любимом для Дазай повседневном комплекте: чёрные трусики с кружевной вставкой на лобке и кружевной чёрный бюстгалтер с мягкой чашечкой. Поэтому пальцы легко подскальзывают и под него. Чуя могла бы возмутиться, но именно сейчас Дазай злоупотребляет умелыми ласками её самых чувствительных мест. Тонкие пальцы легко подбираются к розовому соску. Они легко очерчивают бледный ореол и неожиданно надавливают на кончик. Чуя мычит в поцелуй, сильнее сжимая ткань на чужих плечах. Она уже немного задыхается, но Дазай не отстраняется. От того, что Дазай приятно теребит её сосок и иногда аккуратно царапает ногтём, сводит ноги в удовольствии. Но свести их совсем не получается: ладонь Дазай уже на внутренней стороне её бедра, где кожа особенно мягкая, нежная и горячая. И это ещё одно чувствительное место, поэтому Дазай гладит невесомо, заставляя Чую изнывать. Чёртова искусительница, почти шлюха, если Чуя не знала бы, что лишь с ней Дазай ведёт себя так. Но тут рука резко перемещается вверх, и пальцы нежно гладят половые губы через мягкую ткань трусиков. От этого Чуя коротко стонет в поцелуй. Дазай, с улыбкой ловя своим ртом этот стон, отстраняется. Чуя, пытаясь отдышаться от поцелуя, ещё сильнее задыхается от ласк чужих пальцев. Дазай улыбается ещё сильнее, свободной рукой легко перебирая мягкие пряди её волос. Чуя, с покрасневшими и припухшими от поцелуев губами, с покрывшимися легким румянцем щеками, в похабно разболтавшемся от действий её рук кимоно, с подрагивающими коленями, просто прелестна. Дазай, убирая обе руки, целомудренно целует её в губы и тихо спрашивает: — Я могу продолжить, м? Чуя лишь молча кивает. Как она может отказаться, если так возбуждена и Дазай не собирается останавливаться? Но они всё равно обычно спрашивают друг друга перед бóльшим, потому что желания могут меняться. Но не в этом случае. — Тогда получше обопрись о стену, Чуя-чан! — Весело просит Дазай, присаживаясь на корточки. Чую бесит такое обращение, но она вполне представляет, что будет дальше, и Дазай права. Поэтому она откидывается назад, всем торсом опираясь о стену. Дазай благодарно улыбается и поднимает подол кимоно, молча прося подержать. Чуя тихо фыркает, но подол всё же берёт, задирая достаточно, чтобы открылся вид на всю длину ног. Дазай похотливо облизывается, сверля взглядом открывшийся кусочек подтянутого живота. Она тянется вперёд, опираясь на одно колено, пока Чуя не видит (если бы видела, надавала бы за белое-то кимоно), и нежно целует кожу прямо над резинкой трусиков, обеими руками обхватывая бёдра. Чуя от прикосновения губ слабо вздрагивает. А Дазай уже переходит на лобок, оставляя на нём поцелуи прямо через мягкое кружево. Эти действия сильно заводят, и Чуя чувствует, как в животе скручивается узел удовольствия, а внизу растекается мягкое тепло. Дазай между поцелуями успевает коротко улыбнуться слабо дрожащему телу. Чуя всегда такая чувствительная, поэтому её так приятно ласкать, не важно как и где, лишь бы дарить ей наслаждение и видеть её чувственную реакцию. Чуя прекрасна от и до. Пальцы легко поглаживают кожу, иногда поднимаясь выше и слегка сжимая ягодицы. Оставив последний лёгкий поцелуй снова на животе, Дазай отстраняется и блестящим от похоти взглядом. В свободном от бинтов потемневшем глазу плящут чёртики. — Чу-уя, — тянет она, и Чуя, на удивление, её понимает (хотя, чего странного, они хорошо понимают друг друга). Чуя пошире расдвигает ноги, чтобы Дазай было удобнее стянуть с неё трусики. Она подцепляет ткань, не упуская возможности огладить красиво очерченные тазовые кости, и спускает трусики вниз. — Чу-уя-чан! Чуя цыкает, но всё равно поднимает одну ногу, вытаскивая её из гэта (ох, ну и зачем надо было настолько совпадать с образом). Дазай снимает трусики с этой ноги и, пока Чуя не поставила её назад, подхватывает её под бедром и закидывает себе на плечо. Чуя от неожиданности шатается, но удерживает равновесие, бросая злобный взгляд на Дазай. Та, будто ничего не заметив, придвигается ближе. Палец ведёт от клитора до самого входа, заставляя Чую шумно выдохнуть и, откинув голову назад, прикрыть глаза, полностью отдавшись ощущениям. Чуя уже мокрая. Она всегда такая отзывчивая, что очень любит Дазай и ещё один повод для неё ласкать Чую ещё больше. Палец собирает мутноватую смазку, самым кончиком погружаясь внутрь, и возвращается к клитору. Дазай легко поглаживает его, скольжение идеальное. Чуя от этого тихо стонет. Стоять, даже когда одна нога опирается на чужое плечо, тяжело, но Чуя заставляет себя, сильнее вжимаясь в стену. Под движениями — то круговыми, то просто туда-сюда — пальца клитор быстро набухает и краснеет. Чуя стонет от каждого движения под довольную улыбку Дазай. Та, облизав губы, неожиданно убирает палец и накрывает набухший бугорок ртом. Чуя крупно вздрагивает и громко ахает, тут же прикрывая себе рот рукой, оторвавшейся от подола. Даже если тут никого нет, это не значит, что, если она будет достаточно громкой, её никто не услышит с улицы. Придётся хоть немного сдерживаться, хотя и она, потому что не любит, и Дазай, потому что любит её стоны, этого не хотят. Дазай посасывает клитор, обводя его острым кончиком языка. И Чуе от этого очень-очень приятно. Приятно до дрожи в ногах, до жара внизу, который быстро, будто с кровью, распространяется по всему телу, выражаясь сильным румянцем на щеках, до громких стонов, заглушаемых рукой. Дазай иногда отрывает покрасневшие губы от клитора, проводя языком между складочек и слизывая очередную солоноватую каплю, но быстро возвращаясь к набухшему бугорку. Чуя еле держится. Движения чужого языка умелы, быстро доводят её до полного удовольствия. О чём Чуя сообщает всё более громкими стонами, которые даже рука полностью заглушить не в силах. Дазай и сама чувствует, что та близко, по подрагивающим в её руках ногам и телу под языком. Она быстро выводит языком зигзагообразные линии, делая силу втягивания больше. И этого достаточно, чтобы подтолкнуть Чую к оргазму. Чуя протяжно стонет, крупно содрагаясь всем телом. Дазай тут же отстраняется от клитора. Чуя тяжело дышит, всё ещё дрожа. И Дазай не уходит, поддерживая её, чтобы она не упала. Немного беловатой жидкости капает на асфальт, но обе игнорируют это. Дазай лишь сухим, как у кошки, языком осторожно лижет складки, убирая лишнюю влажность, не прикасаясь к клитору, дабы избежать сверхстимуляции. Чуе требуется пару минут, чтобы отойти от оргазма. Потом она свободной рукой легко касается плеча Дазай, которая смиренно ждёт. Та кивает и осторожно натягивает трусики обратно. Чуя, сняв ногу с чужого плеча и пихнув её в гэта, морщится. — Хочу в душ, — ворчит она, поправляя кимоно. — Сейчас вернёмся в отель и сходишь, — просто говорит Дазай, поднимаясь. Колени тут же отдают болью, но она игнорирует это, немного разминаясь и тоже поправляя кимоно. — Но тебе же понравилось? Голос Дазай, специально наклонившейся к чужому уху, снова хриплый, но без намёка на что-то ещё. Чуя не отвечает, лишь бросает многозначительную ухмылку и первой идёт в сторону улицы. Но Дазай такого ответа достаточно. Она, ухмыляясь, идёт за Чуей, когда та вдруг останавливается. — Ай-ай, Дазай, как нехорошо — приставать ко мне в общественном месте! — хитро улыбаясь, мурлычет Чуя. — Вечером я обязательно на тебе отыграюсь. Она, бросив на Дазай игривый взгляд, снова разворачивается и сворачиваетв переулок, ведущий к главной улице. Дазай чувствует, что краснеет. Но потом улыбается так же хитро, как Чуя. — О, не могу дождаться! — напевает она, сворачивая в тот же переулок.