звездный

***

      Сатору выкручивает регулятор громкости, прибавляя к своей любимой песне звук, и подпевает, абсолютно не попадая в слова; Сугуру упрямо убавляет, и, конечно, это совсем не потому, что голос Сатору ему нравится больше, чем исполнитель. Сатору хмурится и легко бьёт его по плечу, всё равно делая громче. Сугуру смеётся и качает головой, сбрасывая скорость авто. Сатору устало откидывается на спинку кресла, закидывая ноги на приборную панель. Он вздыхает, поворачивает голову, глядя на мелькающее за стеклом зелёное поле:       — И, всё же, грустно, что мы ничего мистического там не увидели. — шмыгает носом и чешет его, ловя мелькнувшую в голове мысль: «простудился».       Сугуру секундно закатывает глаза, мельком поглядывая на развалившегося Сатору. Закатывает глаза снова:       — Тебя бы выгнали из универа, дурень. И убери ноги с панели, или чистить лицом будешь.       Годжо хмурится и поджимает губы, осуждающе глядя на Гето, но ноги всё равно спускает, теперь ставя правую лодыжку на край сиденья, а колено опирая на окно в двери.       — Ты вообще можешь представить какой научный прорыв ждал бы человечество, если бы я доказал существование инопланетян! Это же было бы превращением в феномен недоступной человеку информации! Хотя, наверное, НАСА тут же прикрыли бы весь универ, а меня вывезли в лес. — Сатору тут же принимает задумчивый вид, в секунду меняя его на восторженные, горящие интересом глаза. — я что, один вовлечен в предмет? — он в упор смотрит на Сугуру, наблюдающего за дорогой, и, не получив в ответ даже короткого взгляда, укладывает щёку на согнутую в колене ногу.       — Я просто думаю, как ты вообще пришёл от научной работы по астрофизике к исследованию инопланетян. Инопланетян, Сатору!.. У тебя даже тема другая. — Сугуру качает головой, «беспросветный идиот». В груди что-то приятно колет и он улыбается.       — Ну, у меня же получилось вывести эссе по генетике к доказательству, что Мария и Иисус — рептилоиды. — Сатору гордо расправляет плечи и широко улыбается. Он всё ещё считает эту работу — лучшей со времён всего его обучения.       — Махито просил передать, что он открутит тебе голову и прочитает все исторические доказательства того, что ты написал чушь.       — Мне поставили автомат! И меня не выгнали из универа, значит, эссе было достойным. — Сатору жмёт плечами, словно он не при делах. Ну начал он бороздить интернет в поисках информации шутки ради, ну расписал он эссе… ну затянулась шутка, что сразу угрожать его жизни?       — Исторфак тебя ненавидит, держу в курсе. — Сугуру усмехается, мимолетно глядя на расслабленного Сатору.       — Да какая разница? Главное, что ты меня любишь! — Годжо улыбается довольно, поворачиваясь на Сугуру вновь. Гето думает: неусидчивая катастрофа.       — Софизм. — фыркает Гето и не сдерживает улыбки, когда Сатору вновь легко бьёт его по плечу.       Сатору отвлекается от их высокоинтеллектуального диалога, подпирая подбородок руками и складывая те на согнутом колене, и почти впритык к окну держит лицо, надеясь, что Сугуру не решит резко свернуть и отвезти его в лес, из-за чего он стукнется о стекло лбом. Не самое желанное столкновение для подуставшей и болящей головы. Он вглядывается в тёмный пейзаж за окном, но всей красоты узреть не может: забыл очки и теперь видит всё размытым. Некомфортно чувствовать себя уязвлённым даже в подобной мелочи. Сатору смотрит на смазанные блики редких просветов звёзд на синем небосводе, круглый лунный шар, опускает взгляд: вот в отдалении виднеются вековые хвои, а ближе к дороге — светлое поле. Ему думается, что там, за столбами одуванчиков, ромашек и невзрачного ковыля, скрывается нежный лиловый дельфиниум. Чуть улыбается, задумываясь как хорошо было бы сюда приехать ещё разок, бросить машину на обочине и спуститься в поле. Он, наверное, настоял бы на этом и сейчас, если бы не знал как он и Сугуру устали за сегодняшний день, а ехать им ещё час как минимум. Хорошо, что завтра выходной и никому никуда не надо.       Сатору с тихим выдохом отнимает взгляд от пятен звёзд и поворачивает голову в салон машины Сугуру. На приборную панель наклеены стикеры, ближе к пассажирскому сидению можно разглядеть крохотную царапину, за которую сам Сатору и Махито попали на ковёр, где их отсчитывали около двадцати минут за подобный провал. Парни тактично умолчали, что царапину случайно сделала Сёко (которая тогда была, вообще-то, с ними) ключом, когда её попросили включить кондиционер, а она неаккуратно бросила ключи на панель. На консоли валяются всякие мелочи, создающие уют: в подстаканнике пустой картонный стаканчик от кофе со смазанным телефонным номером; на рычаге две резинки, чёрная пружина и простая голубая тканевая; в отсеке валяются смятые чеки, несколько антисептиков, — которые, как Сатору кажется, были просто повсюду: в каждом уголке их квартиры, во всех карманах одежды и сумок Сугуру и даже в машине их было не меньше трёх штук! — пара бальзамов для губ, один из которых Сатору только что взял и бессовестно воспользовался, тут же, впрочем, облизав губы, чувствуя на языке сладкий привкус ванили и свежесть мяты, несколько пластырей, небольшой флакон обожаемого Сатору парфюма (он не удерживается от того чтобы, проходя дома мимо Сугуру, встать на долю секунды за его спиной в сантиметре от шеи и глубоко вдохнуть почти выветрившийся аромат). Где-то у Годжо в ногах валяется упавшая, когда он забирался в салон, полупустая пачка сигарет. Он переводит взгляд на задние сидения машины: там, за водительским, через спинку сидения перекинут плед в стиле бохо в светлых оттенках, цветастая гирлянда, подушка в виде гуся, которую затащил сюда вместе с пледом сам Сатору, бутылка воды и несколько блокнотов.       В машине у Сугуру было комфортно. Наверное, даже комфортнее, чем у них в квартире, хоть целоваться там было удобнее, чем в машине — не приходилось перегибаться через коробку передач, стараясь дотянуться до чужих сухих губ. Сатору улыбается, мажет взглядом по Сугуру и обращает внимание на дорогу впереди них.       — Эй, смотри! — Сатору легко трогает его за плечо и Сугуру скидывает скорость, поворачиваясь в указанную сторону. — заедем? — Сатору тычет пальцем в небольшую кафешку с яркой подсвечивающейся вывеской.       — Почему бы нет. — Сугуру жмёт плечами и проезжает чуть дальше, заезжает на крошечную парковку, расчерченную белой краской по асфальту, и тормозит. Сугуру кажется, что работники ночной смены возненавидят их за это вторжение, но не сказать, что его это сильно волновало.       Они выходят из машины и Сугуру зевает, прикрывая рот ладонью; разминает затёкшие руки и ноги, продолжительно хрустит шеей и позвонками, после чего, заново собрав волосы в пучок на затылке, кивает, и они сдвигаются с места.       В круглосуточном кафе, куда они попали, светлые стены, пол и столы со стульями. «Как в психушке», думает Сугуру. Из колонки за стойкой приятно льётся тихая, спокойная музыка, сопровождающаяся песней на немецком. Сугуру предпочитает не вслушиваться, не желая вновь стать жертвой красивой речи и отвратительного текста, и усаживается за стол. Он складывает руки перед собой и ложится на плечо, укрытое тканью тёмно-серой толстовки, и смотрит на Сатору снизу вверх:       — Возьми мне какой-нибудь кофе крепкий. И…       — …И полторы ложки сахара, да. — Сатору улыбается и разворачивается, уходя делать заказ.       Сугуру кажется, что за это время он успел заснуть, но его моментально будит стук коричневого подноса о стол. Он поднимает голову и тут же берёт белую кружку в руки, игнорируя обожжёные пальцы. Сатору садится напротив него и с прищуром разглядывает тарелку перед ним: на ней блины и соусница с каким-то джемом. Годжо невозмутимо вытирает руки влажной салфеткой и окунает палец в джем, с таким же непосредственным видом облизывая его:       — Яблочный. Будешь?       — Да. — он ищет на столе ещё одну салфетку, но Сатору протягивает вновь испачканный палец к нему, улыбаясь. Сугуру бесстрастно вскидывает бровь, глядя в эти бесстыжие голубые глаза, и легко мажет языком по подушечке пальца. — хуйня. — со знанием дела говорит, отпивая кофе, и топит в нём же довольную улыбку, когда наблюдает за поднявшимися в удивлении выбеленными бровями.       Сатору пожимает плечами, мол, как знаешь, и макает сложенный блин в яблочный джем, пока Сугуру постепенно приканчивает большую кружку остывающего кофе. Они переходят на тихие разговоры об учёбе: Сатору рассказывает о своём преподавателе микробиологии, стоящем на замене ближайшую неделю, Сугуру делится новыми историями о диком преподавателе квантовой физики, содрогаясь, вспоминая как он сдавал ему экзамен. Страшное было время. Сатору смеётся, прикрывая рот ладонью, и опускает лицо в стол, пока его спина трясётся от беззвучного смеха. Сугуру закатывает глаза, не видя в своей истории про общий страх группы перед преподавателем ничего смешного. «Дурак этот Сатору», думает Сугуру, но заботливо ерошит мягкие белые пряди на затылке:       — Идём, нам немного осталось. — Сугуру зевает, и Сатору поднимает на него голову, озабоченно хмурясь.       — Давай я поведу?       — Ты очки дома забыл, дурень.

***

      — Сугуру! — Сатору складывает руки рупором у рта и кричит.       Вокруг него — темнота и прохладный воздух. Он стоит под пятиэтажкой, на придомовой дороге, и отчаянно вглядывается в балкон, к которому обращён его зов. Он опять забыл надеть очки. Вокруг тишина; едва можно разобрать шелест листьев кустарниковых цветов, растущих впритык к первым этажам дома, перебор гроздей нежной сирени. В доме за ним, серой восьмиэтажке, мерцают желтым светом некоторые окна — ночные обитатели вышли на охоту до кухонь и гостиных. Сатору хмурит светлые брови, оглядывается и вновь возводит глаза к балкону, из которого виднелся фиолетовый свет:       — Сугуру, твою мать! — не оставляет попыток дозваться.       Сугуру появляется на балконе через несколько секунд, открывает окно и опирается руками на оконную раму:       — Чего тебе, Ромео? — Гето закатывает глаза, выглядя сонным. Сатору поднял его своими криками, когда он только-только начал засыпать. Холодный воздух неприятно обжигает согретые руки и нос, и хочется поскорее закрыть окно, сохраняя в квартире комфортную температуру.       — Хватит, говорю, коноплю свою растить! — хмурится ещё сильнее, но тут же сменяет гримасу на улыбку: — скинь ключи!       Сугуру шикает:       — Иди нахуй.       И закрывает окно.       Фатально.       Сатору недоуменно чешет затылок. Хмурится, открывает рот, закрывает. Открывает, вдыхает остывающий с каждой секундой воздух, закашливается, снова закрывает. Вскидывает брови, глядя прямо на неоновый свет с балкона и его квартиры тоже. Кутает замерзшие пальцы в рукавах толстовки, вновь хмурится. Немая сцена длится от силы секунд десять, когда окно открывается вновь и с него, с неразборчивой острой фразой, падают ключи. Годжо ловит их натянутыми рукавами толстовки, посылает Гето воздушный поцелуй и улыбается ярко только для Сугуру, затмевая, кажется, свет и звёзд, и луны. Сугуру тянет улыбнуться в ответ, но он ограничивается коротким:       — Иди домой быстрей, идиот.       Сатору, наверное, пялился бы на родное, хоть и размытое с его минус полтора, лицо ещё с несколько секунд, но с соседних окон начинает доноситься сильный и очень многообещающий мат, и юноша спешит ретироваться с места розыгрыша нелепой интерпретации Ромео и Джульетты на современный лад. У него скоро начнут стучать зубы, и он непроизвольно закатывает глаза, воспроизводя в своей голове наставление Сугуру, что нужно накинуть пальто — на дворе, так-то, не май-месяц, разгар марта только, но эти наставления Сатору благополучно проигнорировал, пойдя на улицу так, в одной толстовке и футболке под ней.       На ощупь найти замёрзшими пальцами ключи в кармане, забитом мятыми чеками и прочими мелочами, становится практически непосильной задачей, когда он, хмурясь, забивает: «чёрт с этими ключами», и набирает на домофоне 54, номер квартиры, расположенной на четвёртом этаже старой пятиэтажки. Звук, воспроизводимый панелью домофона, слышится не сразу, но как только — и Сатору уже тянет на себя холодную железную дверь, думая о скором обморожении. Побитый временем подъезд кажется спасением на фоне ледяной темноты, и он, перескакивая через ступень длинными ногами, мчится в свою квартиру, надеясь, что чайник уже нагрет.       Дверь в квартиру оказывается открытой, и он тут же окунается в тепло прихожей. Вдыхает, наконец, тёплый воздух, снимает чёрные ботинки, всё ещё не чувствуя рук, и полностью игнорирует осуждающий взгляд уставшего Сугуру, опирающегося плечом на стену коридора со сложенными на груди руками, и проскакивает мимо него в крохотную ванную комнату, игнорируя включение света, и суёт руки под тёплую воду, стараясь их отогреть. На кухне через стену щёлкает чайник и слышится шум чашек, поставленных на стол. Сатору дергает уголками губ в улыбке, не особо ощущая мышцы лица.       Согреть руки до конца он не может, потому что с концентрацией беда: он через десяток секунд уже вытирает их о серое полотенце, чувствуя острое покалывание в фалангах пальцев, и выходит на кухню, освещенную только белой подсветкой под навесными кухонными ящиками. Сугуру стоит, оперевшись поясницей на столешницу, и держит в руках дымящуюся чашку. Сатору мимоходом берёт кружку, стоявшую рядом с Гето, и садился на стул напротив него, сгибая ногу и опираясь ею на поверхность стула, укладывая на колено подбородок. Он разглядывает Сугуру, и отчего-то хочется улыбаться, видя его донельзя домашним: в растянутой белой футболке, красных спортивках, из которых Сугуру вырос и они, вися на узких бёдрах, едва ли достают до щиколоток; с собранными в низкий хвост волосами и выбивающимися из него чёрными прядями. Улыбается всё же: широко, чуть щуря свои огромные и проницательные глаза, сверкая белыми ровными зубами; не зря носил брекеты в двенадцать.       — Ты чего такой радостный? — спрашивает флегматично Сугуру, невозмутимо глотая чай и обжигая горло. Привычка. Он убирает кружку на столешницу и открывает окно на проветривание, подхватывал с подоконника мятую пачку сигарет.       — Думаю, что ты дурак, вот и радуюсь. — закатывает глаза и поднимается со стула. Подходит к Сугуру ближе, выхватывает из расслабленных пальцев сигарету, затягивается, глядя на так и застывшие пальцы Гето; морщит нос и дёргает уголком губ, выдыхая дым в сторону. — как ты эту гадость куришь вообще?       — С радостью. — Сугуру жмёт плечами, отводит в сторону от лица Сатору руку и сплетает их пальцы, выхватывая тлеющую сигарету назад, к себе. Опускает голову чуть ниже, вдыхает.       Сатору укладывает свободную руку ему на шею и притягивает к себе, целуя без отвращения от дыма, сочащегося сквозь губы. Прикусывает нижнюю, словно в отместку за несдержанное обещание бросить курить, и сильнее вжимает его бедром в столешницу. Сугуру тушит сигарету о горшок комнатного растения, бросая окурок на подоконник, и освободившейся рукой опирается на столешницу, чувствуя, как её накрывает чужая ладонь. Целуются они долго и бездумно, напрочь игнорируя сочащийся в квартиру ночной мороз: естественно, когда распалённые тела греют друг друга взаимно, притягиваясь, как разноимённо заряженные ионы. За окном, кажется, идёт снег посреди марта: Сугуру, оторвавшегося от красных губ Годжо, беспокоит не мелькающий в стороне снегопад, а белые ресницы, прикрывающие невозможно-безграничные голубые глаза. Уголки губ Гето тянутся вверх, и он прячет прищуренные от улыбки глаза в изгибе чужого плеча. Сатору стягивает с волос Сугуру резинку, вплетая бледные тёплые пальцы в чёрные жесткие волосы, приподнимая его голову и сцеловывая с уст улыбку. Гето опускает руку на чужое бедро, притягиваю его ещё ближе к себе, хотя, казалось бы, куда сильнее; подаётся назад, неловко ударяясь головой о дверцу: ехидный смех тонет в укусе Сугуру за верхнюю губу смеющегося. Сатору отодвигается чуть назад и одновременно с этим ещё ближе становится, опускаясь к чужому уху, преодолевая разницу роста в битые два сантиметра:       — Может, спать? — голос тихий-тихий, расслабленный, что у Сугуру сердце пропускает один удар. И как жить, если один голос Годжо творил с ним что-то против физиологии?       Сатору утягивает его в спальню за руку, и он пропускает, честно, момент, когда удобно устраивается на бёдрах Сугуру, продолжая целоваться размеренно и медленно, словно познавая искусство; или ожидая начала реакции в лаборатории, разглядывая скучающе пока не сцепленные реагенты. Здесь же, в темноте комнаты, касаясь чужих сухих губ, скучать было не из-за чего. Сатору секундно отстраняется от Сугуру, смотрит в глаза, дыша близко-близко и чувствуя горячее дыхание на собственных губах. Он хочет, кажется, сказать что-то, но Сатору отводит ладонь с его щеки чуть ближе ко рту, накрывая его первыми фалангами пальцев, заставляя дождаться слов:       — Скажи, что любишь меня. — и сам улыбается коротко, опускаясь ниже, касаясь губами чужих и понижая голос до едва слышного шёпота: — сейчас я поверю в любую глупость.       Как там было?       «Хороший поцелуй заканчивается сексом»