Одиннадцатое февраля

После Эрена осталась только хрустящая, точно убитый изморозью февраль, бумажонка с краткими инструкциями; наполовину рассуждениями и на четверть — извинениями за внезапность. Он отбыл за море тайно, не предупредив её, не по-йегеровски совсем: без воплей, клятв, бравады, без фигурно-словесной разделки шкуры марлийского колосса. Перелетел через бушующие лазурным валом просторы, одарив их надменной тяжестью, — не рыпайся, мол, лужа, а то солью тебя в канализацию, — да исчез, пророс на чужбине в поисках Молотоборца. Когда-нибудь это всё кончится, думает Микаса. Односложное «всё» достаточно пластичное, этимологически выгнутое, и трусливо-неконкретное, чтобы эта мысль показалась ей хоть немного умной. Леви её таковой точно не считает, он режет пагоду саркастичных небес мутными затмениями зрачков и мнёт её студёные пальцы в своих: кровавых, сильных, поникших. Скоротечная жилка под челюстью Микасы клокочет, бьётся о зачитанную поцелуями кожу, когда пальцы Ривая касаются её губ. Аккерман поинтересовалась бы, чем капитан готов заплатить за бесцеремонный, неразрешённый врыв, — глазом или кадыком, — но теперь это, если честно, просто смешно. По-настоящему важные слова давно кончились и у него, и у неё. Остались лишь тени, бесконечно воспроизводящие другие тени. Суррогаты, похожие на иссушенные туши кроликов в охотничьих силках. Она не считает свой поступок чем-то неправильным: Эрен, когда позволяли статус, возраст и отсутствие Микасы, тысячи раз зарывался в пшеничные волосы Хистории, ловя солнечные пятна между прилежно вьющимися прядками. Но Аккерман приходит к Риваю, ложится к Риваю, сосёт у Ривая не на вьючных правах мести, по крайней мере не к Эрену — в нём для этого нет места. Её презренно-животные спазмы, — в сердце, в голове, в вагине, — всё равно затянет в солёную пучину, к зубастым скрепам якорей и каше смеющихся медуз, а до брата, в лучшем случае, дойдёт лишь сухая монотонная рябь на звёздной воде. Ривай отворачивает её ладонь от себя, но тут же снова хватается за запястье Микасы. Поспешно, но не истерически. Короткий ноготь ложится поверх биения пульса, делая его тише, покорнее, оставляя вторую родительскую насечку, но уже с внутренней стороны. Капитану, похоже, нравятся её руки, и это, конечно, сугубо профессиональное. Хороший солдат должен обладать не столько сильным ударом, — тут свою роль играет УПМ, придающее должное ускорение при замахе, — сколько цепким хватом, чтобы удержать своевольный клинок-повесу, не оставить его в шее титана. Микаса хороший солдат. Уж точно получше Леви, умудрившегося потерять и командира, и армию. Все армии теряются, стираются, перечёркиваются, словно рисунки изжитого детства. А после них: дом, любовь, время, границы стран, границы дозволенного. — Что дерьмо у тебя здесь?.. — хмыкает Леви, будто впервые увидел символ её клана, навеки отпечатанный в плоти. — Это шпаргалка такая? Ты что настолько тупая, что не можешь запомнить первую букву алфавита? Из уст капитана, полноценно научившегося читать только к шестнадцати годам, вопрос звучит особенно крамольно. — Уж простите, с правописанием у меня туго. Я как-то больше по невербальным жестам, — включается Микаса и, выгнув локоть несуществующим знаком препинания, проводит средним пальцем перед носом у Ривая. Иногда они, преимущественно с подачи капитана, оскорбляют друг друга, словно хорошие приятели. «Хорошие» — ещё одна кипящая блажь, которой Микаса закидывается внутривенно, отправляет вдоль тёмных рек незваной и негаданной крови вплоть до дрейфующего мозга. Оно, впрочем, и к лучшему. «Хорошие» кончаются быстрее всего. — Ты вконец… — начинает Ривай и мгновение спустя замолкает, так и не придумав, что же такого сказать. Микасу это не очень устраивает: сейчас как нельзя кстати парочка лишних слогов; безударных и бестолковых, сугубо вводных, щекочущих тишину отсутствием даже намёка на приторную идею. Леви вновь открывает рот, точно под дых ударенный, сбрасывая с коронки зубцов прозаическую чешую препирательств. Аккерман прерывает, постфактум почти раздражаясь собственной наглости: — Мне уйти? — Нет, — отвечает Леви спокойно, выдерживая паузу отрешённо-лакричного благочестия. Он вновь впивается в неё корневищами пальцев. Микаса знает, — Ривай сам рассказал, — что он вот уже пять дней не может заснуть ни на миг. Микаса знает, — Ривай сам бы никогда не признался, — по выцарапанным, словно на обороте бумажонки Эрена, белкам глаз, что капитан видит… Всякое. Всё видит. Видит конец всего. Микаса боится течения времени, с остервенением глашатая-Бога-наркомана забирающего у неё любимых людей, Ривай — слома самой его концепции. Сойти с ума, оказаться запертым в грануле совершившегося и совершенного бреда, завязнуть в пластах сослагательных наклонений и стать гнусным парадоксом, нерассказанным мифом о чьём-то величии — это, наверное, последнее, что остаётся, когда всё уже кончено. — Хорошо, — тихо говорит Микаса, — я побуду здесь. Может у Вас получится уснуть? — Уснуть, издеваешься? — Леви приподнимает край матраца, за которым поблёскивает что-то продолговатое, похожее за раскоряченные корневища. — Глянь-ка сюда, тут гвоздь торчит как хер у святоши при виде восьмилетнего пацана. И здесь ты мне спать предлагаешь? Микаса шумно выдыхает и, левой рукой опираясь на изножье, резко, одним движением большого пальца сгибает металлический стержень, расплющивая его вдоль царги. — Проблема решена. Всего-то. Признайтесь, Вы ведь просто искали повод пошутить про священников-педофилов. — В точку. Люблю напоминать себе, что у меня ещё не самые ебанутые предпочтения. — В этом-то я Вас точно опережаю. — Отродье, ты стрелки переводить научилась, пока железную дорогу прокладывала? Ещё про рост мой чего брякни в довесок. — В этом-то я Вас точно опережаю на две головы. — И почему я не удивлён, что это единственный приказ, выполненный тобой за всё время службы под моим началом? — Не привыкайте только. Они замолкают. Диалог выходит топорно-несуразным, как больной и грустный ребёнок. Слава хоть кому-то, что он закончился. Бумажонка Эрена незримо сверлит её обвислую ладонь, спешащие в беспамятство буквы сливаются в пятистопную пойму бессмыслицы; новая иконопись на распродажу. Но сейчас совсем не до этого. Ривай кашляет, утыкаясь немного сопливым, — всё-таки зима, — носом в грудь Микасы. Ей тепло, влажно и даже чуть-чуть стыдно за этот куцый отголосок небытия, который она по недосмотру старается выдать за сиюминутное счастье. Когда она открыла, что испытывает влечение к Риваю, месяц назад? Четыре года назад? Или она только должна осознать — спустя две тысячи оборотов вокруг их болтливого, размазанного по брусчатке солнца? Плевать. Леви, в конце концов, нужен Микасе именно для того, чтобы увидеть: конец любви, конец границам, конец времени, конец тебя не такая уж и страшная участь. Существительное. Ещё существительное. А между ними брошена падчерица-запятая. Микаса мыслит именно так — запоздалыми, однополярными перечислениями без претензии на малейшее понимание происходящего; даром, что читать она научилась раньше Леви, а убивать и умирать — лишь самую малость позже. Капитан мягко отстраняется, деловито шмыгая носом. Вид у него слегка пьяный, но скорее из-за попавшей под веки косяка пыли и хронической бессоницы, чем по какой-либо другой причине, которую Микаса могла бы нафантазировать, будь ей всё ещё восемнадцать. — Кожа у тебя нежная, Аккерман. Самое то, чтоб высмаркиваться. — Заткнитесь, а. Леви едко ухмыляется в ответ. Он может и будет говорить всё что захочет, но никак не ввиду своего морального или, упаси Роза, физического превосходства, которого, наверное, и не было никогда толком. Он должен излагать много и долго, выталкивая сквозь припухшие слизистые рой неспасённых жизней пополам с откровенной ложью. Но вместо этого капитан кладёт её руки к себе на колени, хмуро рассматривая заусенцы, похожие то ли на маленькие речные водоросли, то ли на катышки с вездесуще-вечного шарфа. Всё-таки ему действительно нравятся руки Микасы. Ещё ключицы — Ривай, полувозбуждённый-полудремотный полупокойник, сам как-то раз обмолвился об этом. Они напоминают половицы родного дома, вот что тогда сказал он. Это было странно и самую малость приятно. — Не заткнусь. Чего куксишься, Йегер-то тебе даже таких комплиментов не делал. Он сейчас, поди, лимонит в сраку какую-нибудь забугорную фифу. — Знаете, теперь я понимаю, почему все ваши женщины предпочли пасть титана вашему же обществу, — Микаса вырывается и перепархивает сердитой птахой на край кровати, отворачивается, садится, касаясь босыми ступнями малахольно-холодного пола. — Прям все? Клеветать только не надо. Одна, между прочим, сбежала с офицером военной полиции, а сейчас живёт-поживает да добра наживает где-то в Тросте. Здоровья им, счастья и выкидышей побольше. И кстати, не рановато ли ты, сопля, записала себя в «женщины»? Пряно-фиалковый флёр момента окончательно слетает, обнажая лишь продуваемую всеми ветрами мира комнату и злопыхающего предкоматозностью коротышку. Аккерман хочется свернуть кому-нибудь шею, ещё больше — уйти далеко-далеко, в ненастные сны февраля, а сильнее всего — остаться здесь навсегда. На деле же она выбирает загадочный четвёртый вариант: побыть типичной «женщиной», коих миллиарды и миллиарды на горбу их понурой планеты, коих не жалко в первую очередь им же самим. — Ты в курсе вообще, что с людьми можно не только оскорблениями разговаривать?! — выпаливает она, стараясь не смотреть в сторону мерно выдыхающего Леви. — В курсе. Просто вот так тебя более внимательно слушают, — капитан вязко сглатывает, проталкивая слюну гундосым поршнем прямо в бездонную мясистую глотку. — Прости. Мы с Эрвином изредка любили крыть друг друга хуями хохмы ради. «Женщинам» всё-таки не понять. Прости. Для искренности он извиняется слишком проникновенно, под занавес вспоминая кончившегося бывшего-настоящего-будущего Смита, что уже на треть оттаял в по ошибке живом Армине. Леви просто усталый человек, который не хочет добавлять к ацетоновому фальцету внутренних печёночных чудовищ ещё один крик — Микасы. Пылинки летают по кругу без лучезарной хохотливой выдумки, но сосредоточенно и методично, пытаясь спутать, провернуть вспять следы перед подслеповатой луной, похожей на не до конца затянувшийся нарыв. Аккерман упрямо молчит, а в голову как назло лезет набивший оскомину речитатив. Всё когда-нибудь закончится. Сейчас это кажется уже не мудростью почтенно-седовласого опыта, но всего-то опостылевшей банальностью, медицинским диагнозом, выведенным на полях изрытого артиллерией чернильных клякс листа в клеточку. Какой смысл в нём? Леви, по меркам сильнейшего из недостойных, уже немолод, отчаянно — на грани с маразмом безволия — немолод. Когда-нибудь он промахнётся, будто бы специально подставившись под мушку пышущего глупой праведностью марлийского шеврона. Микаса почти помнила, как это будет. Раз — широкоплечая и приземистая фигура пробуксовывает, замирает в клетке прицела, точно потрет в раме. Два — всполох обжигающе-яркой краски на холсте с двумя скрещенными крыльями. Три — всё. Картина настолько явная, что Леви реальный, — раздражающий и сопливый, — воспринимается на правах дурной шутки. — А я, между прочим, помню, что ровно девятнадцать лет назад в мире стало на одно мудацкое отродье больше. Короче, с Днём Рождения! Принимай подарочек, — капитан отворачивается вполоборота, копается за подушкой, а затем, спустя десяток секунд суетливой возни, придвигается ближе к Микасе, сжимая что-то в правом кулаке. — День Рождения у меня десятого, а сейчас уже три часа как одиннадцатое, — неохотно отвечает Аккерман, косясь на несносного маломерка. — Это старческая дислексия, или Вы действительно сказали слово «подарок»?.. — Не «подарок», а «подарочек». Не пренебрегай, бля, уменьшительно-ласкательными суффиксами. Ага. Вот он, от сердца отрываю, — Леви разжимает кулак, вытягивая по армейской струнке средний палец прямо у лица Микасы. — Твой любимый невербальный жест. Мгновение-другое Аккерман осатанело смотрит на внезапную импровизацию и, не выдержав, прыскает со смеху, расслабленно падая на частокол острых коленей капитана. — Такими темпами в Вашем любимом чае совсем скоро может оказаться щепотка мышьяка. Микаса понимает: ей стоит быть малость серьёзнее. Смерть от яда мягка, внезапна и спокойна, вплоть до коленопреклонённого эгоизма. Об этом можно забыть — не то время, не те люди, не тот выбор. Пальцы Леви гуляют в её прямых волосах, вылавливая по каплям слёзы лунной панихиды. Не Хистория, конечно, пряди Микасы на порядок черней, грязнее и злее, но капитан не привередлив. Привык довольствоваться тем, что дают. Или тем, кто даёт, разница только в перспективе да свербящем зуде в душе и между ног. Десятое февраля кончилось три часа назад. Она и он — пока нет.