сладость

… Вилка убивает в себе всё хорошее. Изо дня в день, выуживая из себя глупые шутки, натягивая красивую маску, крича что-то про собственный эгоизм и любовь к своей персоне, она забывает, кем является на самом деле. По правде, делает она это, чтобы, собственно, и забыть, кто она есть. Хранить свои скелеты в шкафу, вывешивая на них тысячу замков, сложно, но Виолетта умная, а потому у неё отлично выходит. Она, словно хранитель собственной обители, тихой и уютной, врёт всем кругом: о том, что жить хорошо, о том, что мама её любит и, конечно же, о том, что в её хрупкой душе осталось место хорошему. Потому что Виолетта вовсе не слабая. Она в своём десятом классе плюёт на все нравоучения и посвящает себя любви к окружающему миру с разноцветными стенами и напасом травы. Посвящает одноклассникам, друзьям, приятелям и всем, кто обращает на неё внимание. Потому что Вилка пуста, несчастна и совершенно точно не знает, кто она есть. Мрамор, хрупкий хрусталь, битое стекло, гранит и сталь — вмешиваются в жизнь в виде защиты, переходящей в нападение, когда Виолетта громко смеётся и пошло шутит. Мерзкие личинки, обещающие ей уважение от окружающих, заседают внутри органов, подсказывая, какие секреты стоит хранить. Она, словно тлеющий косяк, не оставляет для самой себя возможности погаснуть. Ей давно безразлично — жизнь, будто инъекция по выпирающей вене, поселяется в ней лишь когда её любят. Она отличный друг, громкая личность и клоун. Её всё устраивает. Обожание и признание со стороны одноклассников дарит возможность стать идолом и крутой девчонкой, что дрянными фразами валит наповал всех кругом, и Виолетта не упускает шанса. Вилку обожают, и каждый подобный возглас о её идеальности — личная заслуга самой Виолетты. Она готова вытанцовывать плавные движения на очередной тусовке, глотать сладкое пиво и крутить очередной косяк. Она готова каждый раз забывать о своих проблемах, и плевать, что родители давным-давно забили на неё хер. Вилка слишком крута для таких переживаний. Она ярко улыбается, тянет, словно магнит, взгляды, ни в чём себе не отказывает и выводит в личном дневнике особые, скрытые от чужих глаз, записи. А в туалетах на очередных хатах подолгу пялится в зеркало, разбираясь, кто же она такая. У всех её знакомых кругом раздолье, как и у неё, — десятый класс, отсутствие экзаменов, шумные компании, гулянки до самой ночи, алкоголь и сплетни. Около сердца она вырисовывает чернилами горящие узоры, которые символизируют крохотное и угасшее желание жить. А зеленоватые, светлые глаза выдают тоску на пару с разочарованием в себе. Виолетта спасается школьными буднями и чужими квартирами, громкими шутками и своей отменной маской клоуна, секретами и записями в дневнике. Их огромный спальный район стоит на ушах от очередных школьных слухов, и каждый раз Вилка обсуждает чужие приключения и разборки, забывая о том, что в душе дыра и пропасть. *** Они видятся впервые на тусовке после Нового Года. Вытанцовывая под попсу, с бутылкой пива и одноклассником в обнимку, Виолетта ловит на себе изучающий взгляд. Глубина цвета карих глаз поражает, и у Малышенко подкашиваются ноги, попросту от того, как утонченно по ней проходятся почти чёрными омутами. Она сияет. Танцует ещё более усерднее и делает вид, что ей безразлично. И на деле так и есть. Её рядом танцующий парень, ловко зажимающий в сильной хватке, подумывает, что ради него. Виолетта от этого внезапного осознания хохочет. Он жалкий настолько же, как и она. Виолетта, которой мерзко от каждого его прикосновения, потому что её ложь самой себе и всем кругом заходит слишком далеко. И карие глаза прекрасно всё видят. У Виолетты, на самом деле, идолов нет. В её голове картины, на которых красным изображены похабные грехи с женскими телами и сюжетами Гоморры. Но она так исскустно умеет притворяться, что сама от себя убегает к записям в дневниках. Виолетта окружающим делать больно не умеет, только себе. А потому добровольно шагает в пропасть, состояющую из мерзости и по уши влюбленного в неё Макса. Так проще. Проще всем кругом, маме и Виолетте. Она каждый раз после дикого прихода пялится в зеркало, грузно вдыхая воздух, а потом курит, убеждая себя, что это не противно. Вилка видит мир цветами радуги, и зарисовывает всё серым баллончиком в своём рюкзаке, запирая себя саму за тысячами замков. Виолетта прекрасно знает, что будет дальше. Знает Макса, знает себя безотказную, и знает эту квартиру, принадлежащую однокласснику, как свои пять пальцев. А потому она залпом допивает пиво, хватая ещё одно. И его тоже залпом выпивает. Смеётся с дурацкой шутки и выгибается особенно красиво, пока чёрные глаза её рассматривают. А потом шаги, балкон на щеколде, скрип двери, Макс, крики из другой комнаты и вздохи её парня. Того самого, которому завидуют, потому что он растопил сердце самой весёлой девчонки всего района. Никто не знает, что вместо сердца у Вилки кинжал из льда, который впился в правое предсердие, и от которого она в страхе не может пошевелиться. Секунды; потом несколько минут счёта, пару театральных вздохов и крик. Наученная и жалкая до такой степени, что знает наперёд каждое движение. Ему нужно ровно семь минут, чтобы кончить, один вздох Виолетты и её затуманенный взгляд. Затуманенный от пива. Она просит оставить её одну. Всегда просит. Макс всегда рад уйти, чтобы его девушка не смущалась. Всегда рад сделать, что она хочет, лишь бы не расстроить. Она выбрала его потому, что он более милосерден среди других, более понимающий и более мягкий. С другим она бы не вынесла. В голове туманные сожаления и истерика от ненависти к себе. Она закуривает, сидя прямо на полу, вглядывается в ночные виды многоэтажек напротив и слышит слабый пульс, отдающий в висках. На дворе зима, а Виолетта в одном лифчике и с багровым засосом посреди шеи. Она это клеймо нарочно просит сделать, чтобы не забыть, кому принадлежит. Иногда сложно не потеряться. Всего пару слёз, и становится легче. В планах пойти в ванную и нарочно вглядываться в отражение. Дверь балкона со скрипом открывается. Тяжелый взгляд, окно нараспашку, усмешка и подкуренная сигарета. Вилка поднимает взгляд, рассматривая. И профиль настолько красив, что искрится у неё в голове яркой обводкой. — Что, звезда школы поссорилась с парнем? — грубоватый голос заставляет Вилку замереть. Она всё ещё разглядывает. И сама того не зная, заставляет чужое тело содрогаться от яркости своих зелёных глаз. — Нет, — Виолетта усмехается, затягиваясь. И не может одёрнуть себя, чтобы не мазать взглядом по чужой ладони. — А я думала, это выдумки, — девушка рядом улыбается, наконец, смотря. Сверху вниз, как и положенно смотреть на таких жалких, как Виолетта. Нахмуренные брови, непонимающий взгляд в ответ и открытый рот. — Какие выдумки? — Что клоуны вроде тебя, на самом деле себя ненавидят. Вилка издаёт смешок: кажется, будто подтверждает, тяжко вздыхая. — А такие, как ты, забиваются и колят пирсу, потому что боятся себя порезать, — она подносит к губам сигарету, снова рассматривая вид из окна. Девушка хмыкает, улыбаясь. Тоже подтверждает. — Не боишься, что твой паренёк узнает, что тебе с ним трахаться противно? Вилка поджимает губы. Снова принимается рассматривать девушку. По правде, она её знает — Кира из одиннадцатого. Знает исключительно потому, что иногда слышит о ней от одноклассников. — Только если ты ему скажешь. И добавишь, как пялилась на меня, — она натягивает кофту. Грудная клетка заходится диким стуком. Кинжал тает, вроде как. — Чутьё, Виолетта, — грубым голосом разносится где-то рядом. Над ухом, ближе, чем раньше, потому что Кира садится слева. И Вилка дрожит. Потому что полным именем её называет лишь мать: такая же холодная, как и Кира. И та добавляет-добивает: — В порно смотришь только на девочек, но всё равно выбираешь категорию гетеро? Вилка вздыхает. Поворачивает голову, заглядывая в глаза. Усмешка, громкое замечание, огонь и презрение. — А у тебя ко мне неприязнь, потому что я клоун или, всё-таки, звезда школы? — хмыкает девчонка, тоже отдаваясь в чужих ушах бархатным звоном. — Потому что чуйка меня не подводит. И я ненавижу тех, кто врёт мне в глаза, — щурится Кира, затягиваясь дымом. — Я вру? — Ты лесбиянка. — Я знаю, — тихо, на выдохе. У Вилки мандраж: её разбирают на части без инструкции. — Зачем ты с ним встречаешься? — с насмешкой и неприязнью. — Терпила, — пожимает плечами девушка, — зачем ты пришла сюда? — Жаль тебя, — холод, как от матери. И Вилка им наслаждается. — И насколько велика твоя жалость? — Могу разъебать тебе жизнь. Вилка усмехается. Лыбится, обдумывая свою погоню за чувствами, и понимает, что её кинжал пробил лёгкое, раз она с трудом дышит. — Трахнешь меня, чтобы доказать, что я лесбиянка? Затяжка. Чужая усмешка. — Чужих шавок я не трахаю. — Но хочешь, — добавляет Виолетта. И чувствует, как близко к её уху наклоняется Кира. Она не шепчет, но снижает тон: — Заткнуть твой вечно орущий рот? Безусловно. И чужой язык так ловко облизывает мочку, что Виолетта мигом обмякает, чувствуя проходящие по всему телу импульсы. Громко сглатывает. А Кира рукой поправляет прядь у лица, оглаживая щеку, и продолжает: — Каково это — не кончать? Или ты кончаешь, но что-то представляешь? — и снова касается языком уха, но более настойчиво. Вилка на грани стона. Прикрывает глаза, с непривычки дергаясь. — Не кончаю. — Надеюсь, ты дрочишь на своего парня, — усмехается Медведева. Швыряет окурок сигареты в сторону, и сталкивается взглядом с зелёными глазами, когда Вилка поворачивает голову. У той сбитое дыхание и, кажется, надежда. А ещё слабые всхлипы от истерики. Её подбородок захватывают одним движением ладони, чтобы голову не отводила. И высматривают что-то, долго и с прищуром. — Почему ты такая ненастоящая, Виолетта? — Потому же, почему и ты выдумала себе имя. Кира грустно улыбается, кивая. Убежать от себя — лучший способ избавиться от боли. Вилка сверлит лицо напротив взглядом. И добавляет: — Твои друзья знают, с кем ты трахаешься? — Я не дура, — кратко, честно и прозаично. — Тогда какого хуя ты предъявляешь это мне? — Одно дело скрывать от других, а другое — от себя, Виолетта. Малышенко дрожит. От неприкрытой правды и сожаления, от ненависти к себе и агонии, что разрывает изнутри на части. — И какое тебе дело, даже если это так? — Никакого. Это тебе есть дело. Глаза в глаза и резкий жар, появившийся из ниоткуда. Очередная усмешка и прожигающий душу взгляд. Мандраж. Кира продолжает после паузы: — Или можешь снова себе солгать. Вилка прикрывает глаза, когда длинные и грубые пальцы резким движением снова дёргают подбородок вверх. Скалится, отчаянно улыбаясь. — И что ты предлагаешь? Я знаю, что я по девочкам. — В следующий раз выстони моё имя, когда будешь кончать, — снова на ухо. Кира облизывает ушную раковину, похабный звук доходит до сердца, и Виолетта тихо стонет. Пожалуй, впервые с кем-то. Она хватается за чужое предплечье от накативших эмоций, сжимая. А Кира запястье перехватывает одним движением, поднимая руку вверх. И немного отстраняется, снова смотря в глаза. — Чего ж ты не смеёшься, как обычно? — ехидно спрашивает, прищуриваясь. — Зачем ты издеваешься? — умоляюще, с долей обиды, хрипит Вилка. — Издеваюсь? — та брови от возмущения вверх поднимает, снова приближаясь. И прямо в губы выдыхает: — Разве это издевательства? А Вилка не может пошевелиться. Смотрит загнанно, испуганно и восхищённо. На чужие губы. Грузно вдыхает воздух, бегая глазами по всему лицу, приоткрывает рот от отчаяния и дрожит. Слышит тихое, когда их носы соприкасаются: — Неужели не решишься? И застывает. Закрывает глаза на секунду, а потом громко всхлипывает, прижимаясь губами к чужим. Её подбородок отпускают. Кира облизывает нижнюю губу, от чего по телу бегут мурашки, и языком проникает глубже, будто не спрашивая разрешения. Блядским раздвоенным. Вилка впервые так сильно чувствует сокращение матки. Впервые чувствует. Её запястье всё ещё грубо сжимают, не давая возможности опустить, и свободной рукой она касается чужой щеки. Так нежно, что чувствует, как Кира ластится. Мозг отказывает вместе с остальными органами. Они целуются мокро, развратно, размазывая слюну, отдаваясь процессу. Так сладко, что можно умереть. Кира отрывается, снова хватая подбородок. Видит расширенные зрачки, туман в глазах и надежду. — А что, если я ничья шавка? — усмехается Вилка, дрожа. И Кира улыбается, но так ехидно и злостно, что подкашиваются согнутые колени. — Уверена? — с придыханием, ниже, чем следует. Кира губами осторожно и невесомо припадает к шее, ровно по тем же засосам, что уже есть. Виолетта хрипит грудной клеткой, выгибаясь. — Да. И второй рукой Кира, наконец, обнимает её за талию, так властно притягивая, что у Малышенко закатываются глаза сами по себе. Медведева зализывает старые засосы, багровые и синюшные, сжимает рёбра, и одним рывком садит на себя. Садит, заставляя подчиняться. Виолетта не против. С неё стягивают кофту снова, и тут же расстегивают лифчик, потому что плевать Кира хотела на январь за окном. Она делится своим жаром, облизывая ореол, и Виолетта стонет уже громко. Обхватывает руками чужую шею, выгибаясь. Запрокидывает голову, закрывает глаза и чувствует, как её приподнимают. Как усаживают на деревянный подоконник. Джинсы растегиваются так быстро и ловко чужими пальцами, что она едва успевает открыть глаза. А у Киры теряется чувство равновесия. Но она одним движением стягивает с Виолетты широкие штаны, и откидывает их на пол. Видит, как та ёрзает. — Тише, — всего одно слово. На ухо. Вилка обхватывает ногами её талию. И Кира утыкается лицом в чужую грудь, снова зализывая чужие раны. Снова грязно и развратно. Опять за бёдра приподнимает, успевая шлёпнуть для пущей театральности. Усаживается сама, разворачивая ту к себе спиной, и Вилка мигом оказывается на её бёдрах. Кира облизывает шею. Прикусывает, рукой проходясь по животу. У Виолетты звёздочки в глазах, блики, бьющийся хрусталь души, готовящийся котел в аду и страх. Она от чего-то пытается свести колени, но чужая нога, в районе голени заводящаяся за её собственную и уводящая в сторону, не даёт. И Кира волнение замечает, а потом вышибает клин клином. Дышит ей в плечо, хватая за грудь одной рукой, а другую подносит ко рту. Обводит большим пальцем по губам, наблюдая за картиной снизу, и толкает средний и безымянный. И их покорно облизывают. Причмокивая. Воздух накаляется до предела, а дрожащая на руках Вилка запаляет сильнее. Кира ей на ухо говорит: — Проси, сладость. И у Виолетты кружится голова мигом. Она настолько мокрая, что спазмы внизу живота дарят боль. А раздвинутые ноги с невозможностью ими пошевелить заводят так сильно, что кажется, будто она вот-вот потеряет сознание. Пальцы изо рта исчезают. И хрипя, на последнем дыхании, она выдаёт: — Трахни. Кира одобрительно целует куда-то в шею ниже уха. И тяжелая рука перемещается на внутреннюю сторону бедра, а вторая исчезает с груди, от чего соски тут же болезненно отдают холодом и болью. С Вилки снимают бельё, опуская до колен. Пальцы, не медля, растирают смазку по половым губам, и спустя пару движений проникают внутрь. Вилка всхлипывает, громко и тяжело тянет воздух. Первые движение внутри — и ноги тут же немеют, а давление уходит. Малышенко от накативших ощущений стонет, откидая голову на чужое плечо и прикрывая глаза. Кира сгибает пальцы, с каждым разом всё резче и сильнее, будто вытрахивая душу своими движениями. Быстро и нещадно, от чего у Вилки трясутся ноги. Она хрипит, стонет и содрогается. Кира наклоняет голову, целуя её, языком проходясь по небу, свободной рукой обхватывает талию, подвигая к себе. И у той сносит крышу. Виолетту разворачивают, усаживая на колени, заставляя смотреть в глаза. Кира толкается пальцами всё сильнее и быстрее, от чего та буквально закатывает глаза, сжимается на чужой руке и хнычет. А Медведева притягивает её лицо за шею, шепча в губы: — Кончай, сладость. И Вилка содрогается, громко издаёт стон, жмурясь, сводит ноги, падая прямиком на Киру. И слышит на ухо, пока её гладят по голове и осторожно выходят: — Хорошая девочка. Пульс бьёт по всему телу, Виолетта хватает ртом воздух и обмякает. На следующий день вся школа гудит о том, что Виолетта Малышенко рассталась со своим парнем без объяснения причин. *** Они с Кирой видятся иногда в школьных коридорах. Особо не смотрят друг на друга, лишь иногда кивают в знак приветствия. Кира — личность популярная, авторитетная и серьёзная. Заходя в школьный туалет, она знает, что там будет Виолетта. Курящая на подоконнике, печальная, смотрящая в никуда. Без масок. Они договариваются лишь о переменах и месте, но по правде, место всегда одно. — Идиотский прикид, — хмыкает Медведева, топая тяжелыми ботинками по кафелю. — Идиотское замечание. — Рассталась со своим пай-мальчиком? — Купила новые мартинсы? — в ответ, едко. — Хочу соответствовать образу, — Кира усаживается рядом, облокачиваясь на стекло. Оглядывает Вилку грубовато и беспардонно, и пялится на ноги. Она в юбке. А далее кабинка туалета, стоны, хрипы и вздохи. Виолетта нарывается на арматуру, холодную и острую, ранится и продолжает добровольно нарываться. Их встречи, то на хате у кого-то, то в туалете, то у Киры дома делают её чуточку счастливее. Совсем чуточку, пока она выискивает своё желание жить. И всегда разговоры, дурацкие и холодные. И только с Кирой Виолетта свою маску не натягивает, позволяя ей вытрахать и так пустую душу и откуда-то выудить чёртов оргазм. Они в свете настольной лампы, под Щенков, с разорванными душами и безразличными голосами печально общаются, позволяя высказывать всё, что придёт в голову. — Я же сказала, я разъебу твою жизнь. — Дальше уже некуда. — Прекрати играть на людях и появится желание жить. — И тогда ты меня трахнешь с любовью? — И тогда я позволю тебе меня любить. Виолетте разрешения не нужно. Она ныряет в этот карий омут, потому что ей нужно где-то вариться, а до персонального котла в аду ещё далеко. *** Ей надоедает. Надменный взгляд, похуизм, колкие обращения и придирки. Когда они снова лежат голые у Киры дома, слушая Щенков. — Кто я тебе? — Та, кого я трахаю. А ещё, если бы не я, ты бы до сих пор иммитировала под Максом. — Не боишься, что я уже влюбилась в тебя? — Плевать, это твои проблемы. В мае я уеду и забуду эту жизнь, как страшный сон. И тебя забуду, сладость. — Тебе легче. — Я знаю. И целуясь снова, Вилка притягивает её лицо ближе и сильнее обычного, а Кира всё понимает, снова насмехаясь. *** У них нет общего. Виолетта лживая, смешная, наигранная и горячая. Кира холодная, честная, грубая и настоящая. И от её честности у Малышенко плывёт под ногами, но она не может терпеть это дальше. Холод кафеля в школьном туалете, насмешки, безразличные взгляды и грубое прозвище — шавка. Может, она и правда шавка. Но, сука, успевшая привязаться к хозяйке. И она рубит поводок в холодный весенний день: — Хватит. Устала. В объятях и со слезами на глазах. — Псина хочет на волю? — Да. Ты достаточно разъебала. — Не пожалеешь? — Не знаю. У Виолетты ещё пару дней запухшие от слёз глаза, исписанный от корки до корки дневник и ненависть к себе. Но она старательно смеётся с друзьями, вытанцовывая под незамысловатые песни на переменах, а дома набивает новые татуировки на ногах, заглушая боль. А потом общая тусовка у кого-то из одиннадцатого класса. И звезда школы приходит на неё, напиваясь в хлам. Чёрные омуты за ней уже не наблюдают. Кира, что также сидит на диване, говорит со своим другом в вполне себе приподнятом настроении. — А чё вы с Вилкой? Больше не дружите? — Такое, — сухо и непонятливо. Нарочно, чтобы не ляпнуть чего. — Неужели парня кто-то у кого-то увёл? — Типа того. А Виолетта душится, снова рассматривая себя в зеркале. И выпивая залпом уже водку, кидает взгляд на Киру в последний раз, делая то, что считает собственным спасением. На неё пялится какая-то девушка. Так же, как когда пялилась Кира. И Вилка целует её в уголке горящей тусовки, с напором вылизывая рот. И та подчиняется. Кира смотрит, сжимая скулы. Играет желваками, сжимает кулак и наблюдает. Как и несколько других любопытных пар глаз. Виолетта — глупая шавка. *** Её поджидают под школой. Останавливают, здороваясь, с долей уважения. И спрашивают: — Слышишь, ты же дружила с Вилкой? — Ну? — она непонимающе косится. — Она лесба или нет? — и осознание пробивает дно. — А я чё, знаю? — Кирюх, лучше отвечай честно. Пиздючка на хате у Артема сосалась с его тёлкой. Ты же не будешь нам пиздеть. Кира выбирает. Сомневаясь и боясь, потому что у неё тоже скелеты в шкафу. Потому что Вилка — глупая шавка. — Было дело. Им больше ничего не нужно. Слова Киры Медведевой достаточно, чтобы затолкать Виолетту Малышенко в школьный туалет, избивая до посинения. И Кира, стоя в этой толпе со всеми и наблюдая со стороны, видит, как падает звезда. Её колотят, головой опуская в унитаз, заставляя хрипеть, орать и просить. Носком ботинка попадают по челюсти, и кровь струйкой стекает с губы по подбородку. Она, как самая настоящая загнанная в угол шавка, ревёт. И отпускают, уходя, её только тогда, когда отбиты почки. Она смотрит лишь на Киру, на лице которой нет эмоций. Сидит на кафеле, ещё долго приходя в себя. А потом Медведева возвращается. Присаживается на корточки, хватая рукой подбородок. И с сожалением говорит: — Я же сказала, я разъебу твою жизнь. — Тебе легче. Кира хмыкает. Оглядывает печально, оглаживая щеку, и наклоняется, целуя. Вылизывает рот от крови. На дворе май: теплый и солнечный. А у Виолетты холодный и удушающий мрак внутри. Она позволяет поцеловать себя последний раз, грубо хватая подбородок, усмехается от прозаичности и выстанывает имя Киры, но уже от боли. *** Её бьют ежедневно. Звезда школы больше не имеет права даже говорить. Её ненавидят. И в душащем одиночестве Вилка не может дышать. Слухи расходятся с огромной скоростью по всей школе. Маму вызывают к директору. А выходя из кабинета, она смотрит на Виолетту с ненавистью, цедя лишь: — Правда? — Да, — спокойно. Утеряв всякую надежду. И больше мама с ней не говорит. Виолетта поэтично исписывает дневник, ляпая его кровью, а в конце мая узнает, что Кира уехала. Уехала, разъебав её жизнь. И за целое лето она приходит в себя. Общается со старыми друзьями из лагеря, забивает ноги и пытается забыть Киру. Ей кажется, что за лето все забудут про слухи. Ей кажется, что всё прекратится. С дырой в сердце она идёт на первое сентября, снова улыбаясь. И в первый же день белая рубашка окрашивается в красные пятна. Так больше продолжаться не может, а потому Виолетта уверенно забирает документы к чёртовой матери. Обещает себе, что в новой школе всё будет по другому. Она больше не шавка. Как только её оставляют у кабинета нового классного руководителя, она видит девчонку с татуировкой на шее: замкнутую, тихую и печальную. Такую же, как сама Виолетта. И подбегает, хваля татуировки. Она обещает себе всё исправить.