illicit

Он все еще не сильно уверен в том, что произошло. В том моменте, когда все началось. Когда каждое, даже самое невесомое прикосновение стало ощущаться большим, чем нечто невинное. Невинное — нет, это было не так. Он не мог определить, когда собственные эмоции стали направлены на этого… на него. И, может быть, поэтому Федор сейчас настолько глубоко. Возможно, он сам тоже неосознанно приложил к этому руку. Совместное времяпровождение как часть работы и ощущение, что это становится забавой, негласное потакание каждой просьбе обо всем, о чем он может узнать, сделать, запечатлеть. Один-два раза позволить в шутку коснуться плеча, руки, лица, губ… Обычно он тоже позволял себе касаться Николая невзначай, просто как формальность, ничего особенного, — однако казалось (хотелось верить), что Гоголь видел в этом нечто кокетливое или волшебное. Сам Федор больше склонялся ко второму, потому что никогда не предполагал, что это могло быть чем-то выходящим за границы. Никогда не осознавал порой искренность собственного удовольствия в такие моменты. Воистину, у Николая был способ вывести его из собственных мыслей, будто его ошибочный фавнистский реализм был чем-то осязаемым. Дышащим. Теперь Федор мог бы сказать «я держал это под контролем» или «у меня изначально не было шанса», но оба варианта были бы неверными. Он правда пытался остановить это. Твердо намеревался оттолкнуть после каждой проведенной Николаю небольшой лекции о неподобающем поведении и о том, как нужно быть осторожным в своих отношениях с людьми. Но тот отвечал просто: — А я бы не стал так поступать с другими людьми, — привычно улыбаясь и глядя Фёдору прямо в глаза. В конце концов, Фёдор сдался. Иногда Николай слишком приближался к нему, когда они были одни, и это смущало Федора, который, в свою очередь, нервничал и порой отвечал слишком резко, отшатываясь. Однако после этого Николай просто продолжал следовать за ним, подходя еще ближе. Неожиданный оклик, внезапная просьба подержаться за руки, прикоснуться к плечам. Быть как можно ближе. Федор не помнил, когда это началось, но очень хорошо запомнил, когда все достигло своего апогея — однажды, на одном из заданий в отеле, ночью Николай тихо присоединился к нему в номере. Федор не спал, но Николай, очевидно, думал иначе, раз с такой невиданной тоской смотрел на чужие изящные руки, лежащие на подушке. Звук его дыхания обезоружил Федора. Все не имело значения, но Николай смотрел так, как будто он только что узнал все секреты этого мира, и они были написаны на ключицах Федора, его бледной шее, ресницах. Это стало ежедневным явлением. Поначалу было непривычно — странно, но так очаровательно, и Федор мог заснуть, чувствуя что-то новое, близкое. Хотя его глаза были закрыты, он чувствовал каждое прикосновение костяшек пальцев к любой незащищенной части его тела; и в ту первую ночь Федор не сказал ни слова. А должен был. Тогда он просто оставался там, ошеломленный и обеспокоенный, притворяясь спящим и пережидая чужие руки. Изначально он держал глаза закрытыми по привычке, из любопытства, но в конце концов это стало снисходительностью: мягкий, щекотливый комфорт нежной близости, не требующий ответа или признания. За неделю таких приходов он привязался. Он никогда не испытывал подобного. Федор чувствовал себя ужасно из-за того, что с непривычным нетерпением ждал ночных прикосновений, победивших его ночи бессонницы, но он, кажется, впервые почувствовал себя в безопасности. В безопасности с Николаем Гоголем — это было само по себе иронично, Федор знал. Ему еще предстоит спросить, знал ли Николай о том, что он бодрствовал в это время, и так смело действовал, несмотря на последствия. Рассматривал ли он когда-нибудь возможность, что Федор мог проснуться и отвергнуть его? Или еще хуже: а мог ли он? Он никогда не останавливал это. Ни тогда, когда остальные начали что-то подозревать, ни когда Николай прикрывал их обоих, только чтобы позже снова присоединиться к Федору посреди ночи. Это было чем-то, что он мог постыдно назвать одновременно угрозой и безопасностью, когда чувства стали невыносимыми. Как-то раз ночью Николай присоединился к нему снова, как и ожидал Федор. Но когда он забрался в постель и лег рядом с ним, обняв; прикоснулся к его руке; тихо выдохнул… Внешне Федор был спокоен, но на самом деле он был ошеломлен внезапной попыткой закрепить то, о чем тот никогда не говорил. Теперь, должно быть, открыто признал. Федор прошептал стене, возле которой лежал: — Тебе лучше этого не делать. К его еще большему удивлению, Николай не ответил. В ту ночь они оба заснули удивительно быстро. Каким бы решительным он не был, явная неспособность Федора установить границы во всем этом проистекала из ужасного факта, что он тоже в своей необычной манере заботился о Николае, и, более того, хотел чего-то, чего никогда не испытывал. И не испытал бы, если бы не этот бестолковый опасный идиот, разжигающий его стремление к близости. И всегда эти режущие мысли, как правило, терзали его разум временами, как сейчас. Потому что прямо сейчас Николай между его ног. Федор, тяжело дыша, откидывается на подушки; тот ест его заживо — целует, облизывает и сосет с шумным энтузиазмом, который может дать только как любовник. И вид его, смотрящего так, что можно увидеть целый мир в расширенных зрачках, убивает Федора. Он тихо стонет, закрывая глаза. Его голова запрокидывается, рука находит голову Николая, чтобы коснуться мягких светлых волос. Николай Гоголь — абсолютный беспорядок. — Тише, — шепчет тот, чуть отстраняясь и переводя дыхание, — Тише… Федор бездумно кивает, не улавливая смысл, и челюсть открывается от глубокого вздоха, но больше он не издает ни звука. Хватается за край кровати, всхлипывая в тыльную сторону ладони, видя, как Николай улыбается, а потом целует розовую головку члена, и при этом выглядит слишком… слишком. Так продолжается несколько минут подряд, но только минут, потому что способность Федора каким-то образом продержаться дольше не может сравниться с небрежным языком и бесконечной выносливостью Николая. Он резко дёргается, быстро, дрожа: — Стой, остановись, — зная, что Николай не сделает этого. Он никогда не слушает его. Федор кончает ему в рот, глаза сосредотачиваются на Николае всего на секунду и тут же закатываются от безграничного удовольствия. Так неправильно. Так приятно. Федор тяжело дышит и понемногу умирает, когда снова поднимает взгляд. Николай все еще смотрит на него, улыбаясь, и это заставляет осознание ситуации обрушиться на Федора лавиной, а самого Федора оттолкнуть Гоголя и повернуться на бок, чтобы заснуть. Как и раньше. Поцелуи и прикосновения — их послужной список, но минеты — в новинку. Прошло всего две недели. Федор все еще чертовски сопротивляется, каждую ночь он пытается что-то предпринять, но Николай становится более уверенным, особенно когда Федор трясется и запрокидывает голову в болезненном удовольствии, спотыкается о его язык и разваливается от его рук. Этот гостиничный номер — единственное место, где он когда-либо позволит Николаю это делать. Ему хочется так думать. Потому что постепенно становится слишком тяжело за пределами. Дневной свет, бумаги, работа, глядя остальным в глаза — Федор предполагает, что никто еще не знает. Он на это надеется. — Пора спать, Дос-кун, — обрывая его мысли, тянет Николай, но… — или есть желание попробовать ещё? Федор не хочет смотреть, но он смотрит: чужие губы влажные и опухшие, бесконечный и требовательный. Федор смотрит на него. Прерывисто вздыхает. Единственные звуки вокруг них — это щебетание сверчков и трепет листьев на ветру за незакрытым панорамным окном. Федор знает на самом деле, что Николай не собирается сдаваться, когда чего-то хочет. Но он все равно отвечает: — Нет. — Тихо, грубо. Они смотрят друг на друга. Спокойно, серьезно. Николай вдруг смеётся и наклоняется вперед, держа руки за головой Федора. Он почти обижается в шутку: — Ну и почему же? Федор чувствует, как медленно теряет энергию, и голова падает обратно на подушку. — Почему, в самом деле… — мрачно усмехается он. — Ты не понимаешь, о чем просишь. Он шепчет это так тихо, что интересно, слышал ли Николай вообще. Проходят долгие тихие мгновения. В конце концов тот ложится, кладя голову на чужую грудь. Фёдор перемещает руку вверх, путаясь в растрепанной платиновой косе. — Это слишком сложно. Николай смотрит неожиданно серьезно, касается его лица: — Но это не так. Тебе ведь нравится? Почему ты отрицаешь это, Дос-кун? — Ты не слушаешь, — говорит Федор, сдерживая раздражение. Он смотрит сквозь окно на звезды. Снова поворачивается к Николаю: — Это должно прекратиться. Больше не надо. И Николай выглядит таким удивленным: — Федор… — Что? Николай целует его. Стоические глаза Федора тускнеют вместе с его стремительно гаснущей решимостью и закрываются перед чужими мягкими губами. Николай, сверчки и этот чертов номер, вот и все. Николай отстраняется, сдерживая смех. — Видишь? — самодовольно шепчет он и все-таки смеется тихо. Как будто знает все мысли Федора. Его глаза темнеют, рука скользит по груди, подползает к шее, и Федор сглатывает. Его кадык трется о нежные пальцы. — Если тебя так это волнует, никто не узнает, — добавляет он, доказывая, что осознает репутацию и табу этого испытания. Федор моргает: — Как бы то ни было, это зашло слишком далеко. — Дос-кун, — тянет Николай, все еще убежденный в своей победе, — ты всегда так поступаешь. Федор хмурится. — Как поступаю? — Сразу после того, как что-нибудь решаешь в наших взаимоотношениях, ты даёшь заднюю, потому что боишься. Боишься. Федор хватает Николая за плечи, легко снимая с себя. Он перекатывается на бок, не в силах подобрать слова, которые ему нужны, чтобы должным образом взять под контроль эту хаотичную ситуацию. Николай делает это с ним. Почему? Ну почему это единственная вещь, которую он не может контролировать? — Ложись спать, — тихо говорит он в подушку. Проходят минуты, прежде чем Николай все же следует совету и прижимается к нему. Это он во всем виноват. Поздняя ночь, раннее утро, сладкие, мягкие, непрерывные сны. Теплый поцелуй в шею сзади: — Спокойной ночи, Дос-кун. Боишься. Когда они лежат вот так, Николай не может видеть, как Федор отчаянно закрывает глаза ладонью. Возможно, однажды он согласится на эту интрижку, пока солнце еще не светит, но сейчас он крепче хватается за чужую руку, которую Николай держит на его собственной, переплетя их пальцы. Как будто Федор сам держит его в темноте гостиничного номера. Как будто Федор все, что у него есть. — Спокойной ночи.