Темнота

В первые дни он совершенно ничего не видел. Женщина с не очень приятным голосом сообщила, что из-за травм пострадала сетчатка и её заменили на полимерную. Темнота, в которую он погрузился, не пугала, потому что знал – через несколько дней снимут повязки и мир снова станет зримым. Днём к нему заходил Дмитрий Сергеевич и рассказывал-рассказывал-рассказывал. Академик вообще очень много говорил, иногда гладил по бинтам на обритой голове. Невесомо. По-отечески. Сеченов рассказывал об операциях, которые пришлось перенести оперативнику, чтобы остаться в мире живых. Хвалил за его стойкость и терпение. – Сынок, ты хорошо справляешься, быстро идёшь на поправку. Твоя совместимость с полимером просто восхитительна! Не нужно было быть гением, чтобы догадаться: прославленного академика радовал не столько факт выздоровления оперативника, сколько успешная реализация экспериментальных методов. Любой бы злился, возможно, требовал бы перейти на традиционное лечение и не заливать в него больше не грамма этого клятого полимера, но… Нечаеву было плевать. Его тело было разорвано на куски и собрано обратно металлическими спицами и пластинами, а в памяти остались лишь мелкие обрывки. Детство. Война. Роботы. Театр. Ка… Его мучили приступы. Боли и невыносимого желания убивать, стоило лишь даже краем уха услышать какие-то слова. Балерина? Болгария? У Сеченова большая холодная ладонь с длинными тонкими пальцами. Такими точно было бы удобно играть на пианино. Его присутствие успокаивало, ремни, сковывающие наполовину искусственное тело, ослабевали, а Нечаев в изнеможении и с заплаканным лицом опускался на скрипучую медицинскую койку. – Мы проведём последнюю операцию, – однажды сказал Дмитрий Сергеевич, сидя рядом и мягко поглаживая его по руке. – Тебе станет легче. Ты сможешь жить. Жить? Как он сможет жить без… Кого? На душе было гадко и тяжело, но это было терпимо. Настолько, что его уже не злили слова, а когда Дмитрий Сергеевич начинал что-то рассказывать, Сергей задавал вопросы, с интересом слушая, заедая новую информацию сгущёнкой прямо из банки. – Ебучие пироги, – он не донёс банку до прикроватной тумбочки, пальцы предательски разжались, и она со звоном упала на пол. – Прости? – Сеченов удивлённо поднял брови. – Это случайно вырвалось, – Нечаев отвёл взгляд. Что-то он часто стал эту дурацкую фразу говорить, а раньше, вроде не ругался даже особо. Да вообще непонятно, что было раньше. Со слов: родился, учился, воевал, служил, чуть не помер. Лежит вот теперь, слушает сказки о том, как человечество будет бороздить просторы космоса. А Сеченов касается его так нежно, почти интимно, переплетая пальцы, иногда целуя в висок. За то время, что он лежал с завязанными глазами, Сергей привык к темноте. Да и чего ему бояться в чистой, светлой, больничной палате? Пока однажды ночью, распахнув глаза не увидел человека, что стоял у окна. И не пошевелиться, даже слова не сказать. Это был мужчина, чуть помладше Дмитрия Сергеевича. Он стоял у окна, сложив руки на груди и нервно постукивал пальцами по рукаву своего сероватого лабораторного халата. – Вокруг тебя столько врачей, наверное, приснилось, – Сеченов по-отечески улыбнулся, поглаживая по уже отросшим волосам, успокаивая. – Не приснилось, – другой ночью незнакомец оказался уже рядом с кроватью, склоняясь над Нечаевым, у которого сердце от ужаса едва ли не выскакивало из груди. И ведь страшного ничего нет, просто человек в халате, ну рукава чем-то перепачканы, а глаз за очками не видно, но просто человек же, не монстр какой. – Сонный паралич, – Дмитрий Сергеевич аккуратно чистил яблоко небольшим ножичком, отрезал дольку и вложил в раскрытую ладонь Нечаева. – Твой личный ночной кошмар, – неизвестный сжал запястье так, что в уголках глаз выступили слёзы. – Санитары перестарались, распоряжусь, чтобы больше тебя на ночь не привязывали, – тёплое дыхание академика обдало кожу на тыльной стороне ладони, а губы коснулись посиневшего запястья. – Серёженька, очнись, тебе нужно очнуться, – нежные тонкие ладони светловолосой девушки обхватили его лицо. И впервые за эти долгие недели на душе стало хорошо, так тепло. Будто так и нужно. Будто так и было. Ка… – Это плохо, – Сеченов нахмурил брови и покусал костяшку большого пальца. – Не переживай, я что-нибудь придумаю. – Он отберёт у тебя всё, что было тебе дорого, – незнакомец сел на краю койки и покачал головой, печально улыбаясь. – Ты будешь ему нужен, пока будешь его устраивать. Поверь мне. От новых лекарств постоянно тошнило и хотелось спать. Ночью приходил незнакомец и молча стоял у окна, с каждым днём становясь всё печальнее. Днём приходил Дмитрий Сергеевич и говорил-говорил-говорил. Ночью приходил незнакомец и давил там, где целовал Сеченов. Ночью приходил Сеченов и говорил-касался-касался. Днём приходила девушка, плакала, просила, умоляла. Нужно было просто открыть глаза. Ночью пришёл Сеченов. Было горячо, тяжело и больно. Ка-т… В палате было темно, вечерний ветерок лениво раскачивал лёгкие шторы на открытом окне. На подоконнике сидела девушка, рядом с койкой стоял незнакомец. Холодные пальцы легли на искусанную шею, принимаясь постепенно сжиматься, не давая сделать ни вдоха, ни выдоха. Сергей поднял руку, перебинтованными пальцами касаясь небритой щеки и впервые заглядывая в светящиеся зелёные глаза незнакомца. Он не чувствовал ненависти к своим ночным гостям, только чувство раскаяния. Что не слушал, что не слышал. – Почему? – Незнакомец выдохнул сквозь зубы, разжимая пальцы, тут же принимаясь растирать по лицу слёзы, будто стыдясь их. – Ты – лишь слабый, крошечный кусок полимера! Девушка плавно соскочила с подоконника, и её воздушное белоснежное платье взметнулось в лунном свете, как наряд балерины в лучах софитов. Ка-тя… – Потому что, теперь, я твоя совесть, Захаров, – девушка встала на носочки, чтобы положить голову на сложенные на плече незнакомца руки. – Твоя человечность. Катя нежно улыбнулась Захарову и села на край койки, укладывая голову на грудь Сергея. – Моя любовь теперь всегда будет с тобой, – она переплела их пальцы, переводя взгляд светящихся серых глаз на Захарова. – Проснись! Нечаев вскочил на койке, судорожно втягивая носом воздух и тут же заходясь в рвотном кашле, дёргая из собственного горла какую-то трубку. – Остановитесь, товарищ Нечаев! Зовите товарища Сеченова! – Медсестра метнулась к оперативнику, пытаясь уложить того обратно. – Что случилось? – Учёный появился в дверях. – Серёжа, успокойся… Стоило его руке коснуться плеча Нечаева, как тот тут же вцепился в жилетку сжимая ткань в кулаках до треска. – Как вы, блять, посмели? – зашипел Сергей, заглядывая в глаза академика. – Посмел… что? – Сеченов оставался на удивление спокоен, уложив руку на напряжённое предплечье в успокаивающем жесте. Нечаев нервно начал озираться по сторонам, медсёстры, медсёстры. За спинами девушек в халатах стоял Захаров, внимательно изучая его взглядом своих серо-зелёных глаз. Он удовлетворённо чему-то кивнул и исчез между вбегающих в палату врачей.