Been Through

      Хосок топчется на месте и едва удерживает себя от желания треснуть терминал, чтобы работал шустрее. Столько всего в его время изобрели, а для бюджетных больниц так и не закупили нормальные терминалы. Наконец машина подаёт знак и загорается зелёным: платеж прошел. У Хосока как от сердца отлегло: он знал, что денег ему хватает, но все равно страх вцепился в душу и не отпускал, пока ему в руку не сунули магнитный ключ.       Чон смотрит в открытую ладонь и усмехается. В этой маленькой штучке, которую легко потерять и невозможно восстановить, вся надежда на выздоровление его брата. Крепче сжав ключ, Хосок мчится в сторону крио-отделения. Вряд ли врачи начнут операцию тут же, но ему не хочется терять ни секунды.       На входе его тормозит охранник, проверяет на подлинность пропуск и ключ и лишь тогда пускает дальше, крича в спину, что вообще-то бегать тут нельзя. Хосоку плевать: он должен как можно скорее добиться разморозки. Чем быстрее разморозят тело, тем быстрее он спасет брата.              В его время криокапсула не миф и не желания учёных — они существуют. Уже порядка ста лет эти капсулы замораживают людей, которые в прошлом, да и сейчас, отдают свою жизнь на благо тех, кому она может понадобиться в будущем. Единственное, сто лет назад люди об этом не знали: тогда они шли на заморозку не ради благой цели, а для более счастливой жизни в будущем, не важно, здоровье это или деньги. Этих людей уже почти не осталось, но они все ещё приносят проблемы, ведь чтобы изъять их органы и передать нуждающимся нужно разрешение этого человека. Не каждый замороженный так легко идёт на контакт, а люди прошлого так вообще устраивают истерики и ни в какую не дают согласие. Поэтому спустя пятьдесят лет капсулы выбирались путем жеребьевки: какой человек из подходящих тебе выпадет? Хосок надеялся, что хоть кто-то из ближайшего времени, но увы, шанс этого очень мал.              Чонгук ещё молодой, едва переступивший порог совершеннолетия, а уже слег с пороком сердца. Для пересадки нужен столь же юный пациент, а такие были лишь в далёком прошлом.              Как только стало известно, для чего размораживают капсулы на добровольную заморозку шли лишь старики или те, кому жить становилось незачем. Семьям замороженных так же выплачивались пособия, так что на эту участь соглашались и те, кто едва ли мог обеспечить семью, но с одним «но» — эти люди заранее подписывали соглашение на использование их органов в будущем.              Вот на одного из таких отчаянных и хотел попасть Хосок. Но уже когда ученый взял его ключ, мельком взглянув на номер и скривился, Хосок понял — ничего хорошего ему ждать не стоит. О, как же он был прав. Желание самолично пойти заморозиться и не выходить из капсулы ближайшие лет двести тут же посетило его, стоило только зайти в палату к размороженному.              Мин Юнги, так звали парня. Двадцать лет, заморозился в две тысячи тридцатом году. Бледный, хрупкий, едва моргающий на больничной койке и вместе с тем столь похожий на того, кого Хосок похоронил пять лет назад. Хонги говорил, что из его предков кто-то пошел на добровольную заморозку, но он не упоминал, что этот человек будет так похож на него. Ошибки быть не может, Хосок уверен, что перед ним предок его Хонги. У Юнги тот же разрез глаз, нос кнопкой, лицо такое же круглое и пальцы длинные. Дальше проверить Хосок не мог, но уверен, что вряд ли остальное тело сильно отличалось. Только вот почему этот парень, ещё мальчишка даже, пошел на заморозку? Показатели здоровья у него отличные, в деньгах семья Хонги никогда не нуждалась, так в чем же дело? И почему, хотя бы спустя десять-двадцать лет их семья не разморозила парня, когда ещё была такая возможность?              Хосок мотает головой — не важно. Ему главное сейчас добиться подписи на бумажке и спасти брата, а проблемы семьи пусть и любимого, но умершего парня, его не волнуют. Хосок подходит ближе к койке и щелкает перед глазами Юнги, чтобы тот наконец хоть на чем-нибудь сфокусировался, а не продолжал бегать глазами по всей палате.              — Слушай, врач вроде бы должен был ввести тебя в курс дела, неделя уже прошла все-таки, но я уточню ты все знаешь? Если да — моргни один раз, нет — два раза, — Хосок пытается, честно пытается, ласково ему улыбнуться, так же тепло, как улыбался каждый день брату и друзьями, но выходит лишь кривая дрожащая линия, едва напоминающая губы. Парень моргает раз, второй, третий и не сводит пристального, тяжёлого и очень темного взгляда с Хосока. А потом открывает рот, пробегаясь по иссушеным губам языком. Хосок со своего места видит, как они потрескались.              — Да, — хрипит Юнги едва слышно и отворачивается, не смея смотреть больше на Хосока. А у того сердце в пятки упало. Ну не может быть! Не может человек быть настолько похожим на другого человека, даже если они родственники через пятое колено. Но этот хриплый голос, интонация, все так похоже!              Хосок хмурится, головой мотает, пытаясь слезы согнать и футболку в районе сердца сжимает. Пять лет прошло, забыть надо, но он не может. До сих пор слышит в ушах хриплый смех, шепелявый голос с мурчащими нотками в дни, когда Хонги был особенно ласковым. Чувствует фантомные прикосновения холодных пальцев к волосам, рукам, лицу, и чувствует как настоящие, слишком настоящие, слезы по щекам бегут. Нет, он не может больше здесь оставаться. Не сегодня. Добьется соглашения в другой день. В день, когда он будет более подготовленным.              В следующий раз Хосок смог прийти лишь через неделю. Пришлось взять на работе несколько дополнительных смен, чтобы просто хотя бы выжить. Все деньги ушли на капсулу, а все силы уйдут на то, чтобы убедить Юнги подписать бумажку. Хосок сможет. Сегодня он точно сможет убедить Юнги, и никакие ностальгия с ноющим сердцем ему не помешают. Так он думал, пока не дернул на себя дверь и не столкнулся взглядом с уставшими, темными глазами.              — Эм, привет. Я Хосок, помнишь? — в этот раз он даже смог улыбнуться. Почти искренне. Но приходиться часто моргать, чтобы не видеть так четко в Юнги любимого, но давно мертвого, парня.              С этим хорошо помогают русые волосы Юнги, у Хонги они были черные, и отсутствующее выражение лица.              — Помню, — фыркает Юнги и откидывается на подушках, не сводя внимательного взгляда с гостя.       — Прошлый раз ты сказал, что врач тебе все объяснил, но позволь это сделать ещё и мне, — Хосок нервничает, садится на стул рядом и пальцы перебирает, кутикулы раздирая. Юнги голову на бок склоняет, готовый слушать, но никакого интереса не проявляет. — Я не знаю почему ты заморозился, твое здоровье просто отличное, но честно, для меня это не особо важно, — Хосок сглатывает, боязно поднимая глаза на Юнги. Так боится обидеть того правдой, но врач говорит, что с размороженными нужно строго себя вести. — Сейчас имеет значение лишь мой брат, который каждый день борется за жизнь и лишь ты сможешь ему помочь, — он чувствует, как глаза намокают, но вмиг успокаивается, ловя на себя пристальный взгляд. Юнги бровью дёргает и усмехается криво.              — Ты глупый? Я ещё неделю назад дал свое согласие, — Юнги говорит расслаблено, даже с ленцой. Голос его ничего не выражает и в глазах пустота. Но Хосок дёргается. Дёргается от того, как шепелявит Юнги, так знакомо, так больно. И пахнет здесь любимым парфюмом Хонги, хотя Хосок и знает, что такого быть не может. От размороженных первое время всегда пахнет холодом, больницей и дешёвым мылом, но никак не дорогими духами. Хосоку просто нельзя долго находится рядом с Юнги, он чувствует как от каждого взаимодействия ему все хуже и хуже.              — Ты серьезно? — всё-таки берет себя в руки Хосок и хрипит едва слышно. — Так сразу согласишься идти под нож? Ты даже на улице ни разу не был, мир не видел. А семья? Не хочешь посмотреть на свою семью из будущего? — Хосок сам не понимает, почему оттягивает момент операции.              Казалось бы, вот, здоровье брата уже в руках. Юнги дал согласие, он готов. Ещё чуть-чуть и Чонгук будет в порядке, но Хосок тормозит себя. Тормозит вообще все и рискует здоровьем брата. Ради чего?              — На что мне там смотреть? — Юнги хмыкает, лениво переводя взгляд на окно, за которым едва ли что видно. — Да и семьи у меня нет, — уже совсем тихо бормочет.              Хосок пораженно замирает. Как это — нет? Он потратил пару часов, чтобы все проверить, и он уверен, что Юнги действительно член семьи Хонги! Так почему он уверен, что у него никого нет?              — Да нет же! Я лично знаком с твоей семьей! Могу хоть сейчас пойти вас знакомить! — Хосок воодушевленно подскакивает, но замирает под тяжёлым взглядом Юнги.              — Хосок, — собственное имя из уст Юнги звучит так знакомо, но вместе с тем и нет. Хонги звал его мягко, обиженно, капризно, но никогда не так пугающе твердо и холодно. — Ты не понял. У меня. Нет. Семьи, — твердо, едва ли не по слогам выплевывает Юнги и отворачивается. Больше за весь день он так ничего и не сказал.              — Это глупо, — выносит вердикт Намджун, когда Хосок приходит к нему посоветоваться. — Он согласился, плюй на все и спасай брата. Ты этого человека не знаешь, он не знает тебя. Это не Хонги, Хосок. Не обманывай ни себя, ни парня, — Намджун всегда был голосом разума, но сейчас его слова звучат для Хосока как приговор.              Он действительно не знает Юнги. Они эти три недели едва ли хоть о чем-то говорят. Но почему тогда Хосок с лёгкостью угадывает его вкусы? Понимает все с одного взгляда, взмаха ресниц? Чувствует, когда с Юнги можно поговорить, а в какой день лучше рядом помолчать. Они незнакомцы, между ними огромная пропасть из времени, безразличия Юнги и тоски Хосока. Но почему так трудно отдать бумаги, получить подпись и спасти брата? Почему так трудно оставить этого парня? Хосок знает ответ, но самому себе страшно говорить. Ему действительно страшно видеть второй раз смерть Хонги, хоть того уже давно и нет. Ему страшно видеть вновь бледное, безжизненное тело и знать, что кроме него, у Юнги никого нет. Что никто не придет с ним попрощаться, никто не приходит с ним даже просто поговорить! Нет, Хосок так не может! Он не может отправить на смерть человека, которой ещё даже не жил.              Но Чонгук тоже не жил. У кровати Чонгука каждый день сидят Чимин с Тэхеном. Не уходят из палаты даже после окончания часов приема. Прячутся то в шкафах, то под кроватями, лишь бы провести как можно больше времени рядом с другом. И каждый раз, когда к ним приходит Хосок, они с такой надеждой смотрят на него, а он вновь и вновь их обманывает, что Юнги ещё ничего не подписал. Так, кем же стоит пожертвовать? Человеком, который не видит смысла в жизни, у которого здесь и сейчас нет абсолютно ничего, который сам согласен идти на смерть? Или человеком, который хочет жить, бороться с болезнью каждый день? Человека, которого ждут друзья, любимые и Хосок? Человека, которого Хосок воспитывал сам, растил с младенчества, пока родители загибались на работе? Человека…нет, брата, без которого он действительно не видит дальнейшей жизни? Почему этот вопрос такой тяжёлый?              Хосок опускает голову, скрывая ее за ладонями, и дышит тяжело. Намджун гладит его по плечу, но ничего не говорит. Этот выбор должен сделать Хосок сам.              Он решительно заходит в палату, едва смотря на Юнги. Подходит близко-близко, вдыхая наконец запах медикаментов и дешёвого мыла. Ловит растерянный взгляд темных глаз, замечая, что у Хонги они чуть светлее. Улыбается криво и подхватывает вскрикнувшего Юнги на руки.              А ещё Юнги очень лёгкий, но пальцы у него крепкие. И голос более мурчащий, грудной. И родинки на лице есть, даже веснушки чуть на носу проявляются. Столько деталей, которые он не видел. Или не хотел видеть? Они совсем не похожи с Хонги. Поведение у них разное, характер другой и даже привычки. Сейчас Хосок в Юнги видит именно Юнги, а не Хонги. Хонги умер и Хосок наконец может это признать и отпустить, но Юнги прижимает крепче к себе и выносит на улицу. Юнги ежится от прохладного ветра, босые ноги к себе прижимая, и чуть ёрзает на лавке, кутаясь в теплую кофту Хосока.              — Ты что творишь? — наконец подаёт Юнги голос и чихает, забавно нос потирая.               ю— Хочу показать тебе наше будущее, — Хосок улыбается широко и смотрит в глаза напротив открыто, не стесняясь и не пытаясь найти во взгляде что-то знакомое.              — Твое будущее, — фыркает Юнги криво улыбаясь. — И что мне это даст?              Хосок головой покачивает, садясь на корточки перед Юнги и ладони его в руки берет. Пальцы у него длинные и вены так хорошо видно. А ещё руки очень-очень теплые. Весь Юнги грубый, колючий, а руки нежные, мягкие, теплые. Хосок отпускать их не хочет. Но чего хочет сам Юнги?              — Почему ты заморозился? — тихо спрашивает Хосок, нежно, кончиками пальцев, поглаживая ладонь.              — А это имеет значение? — Юнги морщиться, как от зубной боли, и головой дёргает.              — Ммм, мне просто интересно, — Хосок глаза щурит от яркого солнца, когда поднимает взгляд на лицо Юнги. Его едва видно, солнце все затеняет, но пушистые волосы вокруг лица так забавно светятся, словно нимб. — Знаешь, наше будущее более толерантное, — неловко выдает свою теорию Хосок и слышит смешок в ответ.              — Звучит как утопия, — Юнги криво улыбается и кивает.              — Если бы. Придурки все ещё войны разводят, человека могут загнобить за мнение, да ещё и люди вечно лезут не в свое дело, — начистоту говорит Хосок, потому что не видит смысла скрывать. Юнги может сам со всеми минусами будущего столкнуться.              — О, это я заметил, — Юнги тянет Хосока на себя за руки и, высвободив одну ладонь, щелкает его по носу. — Ты очень любишь лезть в мои дела.              Хосок ему широко улыбается и смотрит пристально, не смотря на то, что от ярких лучей глаза уже слезятся. В этот момент ему так спокойно. Так не хочется думать о чем-то постороннем, о будущем, о том, что ему делать дальше, как жить? Он хочет всегда-всегда находиться здесь, в компании Юнги, держа его теплые ладони в руках и слыша тихий смех. Смех? Хосок прислушивается и действительно — Юнги смеётся. Но от смеха его у Хосока по спине мурашки неприятные бегут: нет в этом смехе ничего веселого.              — Хосок. Вот что ты делаешь? — Юнги руку в пушистые волосы Хосока запускает и чуть дёргает за отросшие пряди. — Там, на больничной койке, каждую секунду твой брат за жизнь борется, а ты здесь какой-то фигнёй маешься.              — Не фигнёй, — сглотнув, бормочет Хосок потерянно. — Я хочу чтобы ты понял, что ты делаешь и действительно ли хочешь этого.              — Я знаю, что я хочу. Я сразу тебе это сказал. В первый день ещё. А вот чего ты добиваешься? Хосок, — Юнги вздыхает тяжело, и ладонь на щеку Хосока опускает. — Я не Хонги.              Простая фраза, а у Хосока от нее холод по коже, внутренности скручивает и что-то лопается внутри.              — Я… — Хосок гулко сглатывает. — Я знаю. Ты не похож на него. Совсем. Ты Юнги. Я знаю.              — Но продолжаешь во мне искать его. Этого не будет. Я никогда не стану им. И желание жить во мне не загорится. Хосок, мне здесь делать нечего. У меня нет ничего: ни семьи, ни друзей, ни денег, ни образования. У меня нет никаких знаний об этом времени. И желания жить нет тоже, — последнюю фразу он говорит едва слышно, но Хосок услышал. Услышал и замер, чувствуя, как сердце на миг стучать перестало, а дальше биться продолжило неохотно совсем.              — Ты… Ты даже не попробовал, — шмыгая носом бормочет Хосок, крепче сжимая в ладонях руку Юнги, боясь, словно он отпустит и Юнги исчезнет.              — Пробовал. Ни раз уже пробовал. Не мое это, Хосок. Так давай я дам шанс на жизнь тому, кто действительно этого хочет? — в голосе Юнги нет ни сожалений, ни неуверенности. Твердый, решительный и от того столь пугающий.              — Бумаги, — едва слышно говорит Хосок, быстро по сухим губам языком пробегаясь.              — Уже у врачей. Я сказал, что ты потерял бланк и сам все заполнил, — Юнги улыбается, а у Хосока от этой улыбки слезы текут.              Только сейчас, впервые за все время с пробуждения, Юнги улыбается широко, счастливо. И от чего? От того, что сообщает Хосоку о своей будущей смерти.              — Все будет хорошо, — едва слышно, так мягко и нежно шепчет Юнги, поглаживая впалую щеку. — Твой брат поправиться и ты забудешь обо мне тут же, вот увидишь.              Хосок головой мотает: не согласен он с этим. Не забудет. Уверен, что никогда не забудет. Невозможно забыть безжизненный взгляд и такое желание смерти в человеке.              — Хосок, — вновь зовёт Юнги и сжимает ладонь в ответ. — Можно я тебя попрошу кое о чем?              Хосок кивает часто. Хоть что-то для Юнги сделать хочется.              — Поцелуешь меня? — тихо, неуверенно просит Юнги.              Хосоку больно. Это действительно ужасная просьба, так жестоко со стороны Юнги просить его о таком. Но может ли он отказать? Нет.              Хосок выдыхает сквозь зубы, кивает и тянется вверх. Касается сухих губ настолько нежно, насколько может. Руку одну на щеку мягкую кладет и ближе к себе тянет. Целует мягко, неторопливо, едва губами шевелит и чувствует, как неуверенно, неумело отвечает ему Юнги. Как цепляется за него в этот момент и как отдается в поцелуе. Первом и последнем поцелуе.              Хосок неохотно открывает глаза и морщится от яркого света, краем уха слыша, как шуршит простынь на больничной койке. Он улыбается мягко, поворачивая голову и замирает. Чонгук ему неловко улыбается, одними губами извиняясь, что разбудил и ложиться поудобнее. Уже не первый раз, просыпаясь в палате Чонгука, Хосок теряется, не видя на больничной койке Юнги. Но его уже нет. Две недели нет, а Хосок все ещё везде его ищет: в прохожих, в пациентах, в сотрудниках больницы. Он не видел, как Юнги увозят на операцию, от того надежда все ещё живет в груди, но умирает каждый раз, когда врачи ему сочувствующе улыбаются. Они слышали какой скандал был в тот день, когда Юнги запретил до самой операции Хосоку появляться в его палате. Видели, как Хосок караулил каждый день под дверями и как его накрыла истерика, когда ему сообщили, что все. И когда? Когда он впервые за долгое время решил глаза на час прикрыть. Нужно ли ему это сочувствие? Нет. Ему тяжёлый взгляд, грубый голос, теплые руки и потрескавшиеся губы нужны. Ему Юнги нужен. Но у него лишь бирка с его именем на запястье руку жжет. Все что осталось от колючего парня, что жить не хотел.              Чонгук переживает. Видит, как с каждым днём Хосок все тускнеет, в то время как сам Чонгук становиться более живым. Спрашивает, заботится, за руки хватает, но в ответ тишина и отсутствующий взгляд. Хосок не может. Не может сказать мелкому, почему он не улыбается, не тискает его в объятиях как раньше, а в темноте палаты слезы глотает и всхлипы в груди душит. Он чувствует, как все эмоции и чувства его ушли в тот день, когда ему сообщили что Юнги больше нет. И как сообщили? С улыбкой, поздравили что брат пойдет на поправку. Видимо, сотрудник новенький, никто, кроме него, не был таким воодушевленный в тот день, никто Хосока не поздравлял. В тот день его едва ли не забрали в полицию, но Хосок не жалеет. Единственное о чем он жалеет, так это о том, что не может на улыбку брата ответить. Не может искренне порадоваться, что тот здоров и идёт на поправку. Хосоку мерзко от себя. Настолько мерзко, что жить не хочется.              А жив ли он? Его пульс остановился вместе с пульсом Юнги, и не забился вновь, когда любимое сердце начало качать кровь в теле брата.