Когда цветут маки

Я влюбился в тебя в самом конце весны. Я влюбился в тебя в конце весны, когда дни такие длинные, а звёздные, тёплые ночи стремительно укорачиваются, когда рассветы такие перламутрово-ясные, тихими вечерами перед заходом солнца громко поют цикады, сливаясь с умиротворением предзакатного часа. Когда над полями жужжат пчёлы и большие жуки, чьи спинки переливаются зелёными изумрудами, а в тёплом воздухе разливается мёд нагретого солнца и луговых трав. Когда в полях рдеют рубиново-алые маки. Солнце стоит высоко в бездонном синем небе, что куполом раскинулось над маленькой деревней, окружённой бескрайними холмами и лугами, где колосятся разные травы и весенние цветы. Юноша неспеша бредёт по еле заметно протоптанной тропинке, медленно ступая худыми босыми ступнями по мягкой земле, что дарует такое приятное тепло, щекочет кожу. Худые, перепачканные уже с трудом оттирающейся глиной пальцы сжимают тонкую книжку в потёртом переплёте, белобрысую макушку припекает солнце, переливаясь золотыми бликами в густых, чуть вьющихся прядях. Юноша ускоряет шаг, едва не спотыкаясь при взбирании на холм, щурится на солнце и внезапно, в тени клёна на вершине холма, на его месте, замечает фигуру незнакомца. Тот сидит на земле, прислонясь спиной к широкому стволу и смотрит в книгу в красивом гранатово-красном переплёте, которую держит в одной руке, вторую расслабленно уронив на бедро. Он явно ненамного старше, у него коротко остриженные орехового цвета волосы, под шеей завязан элегантный белый бант, под стать рубашке с длинными рукавами, отороченными тонким кружевом, на подтянутом стройном теле небрежно расстёгнут жилет из чёрного бархата, на расслабленно согнутых ногах брюки из хорошей ткани и чёрные ботинки. Юноша резко замирает, выпуская из пальцев книжку, что бесшумно падает в траву, переносит вес на вторую ногу и не находит ничего лучше, чем сказать неуловимо дрожащим голосом: — Эй, кто ты и почему ты на моём месте? Незнакомец поднимает взгляд, закрывает книгу, вкладывая палец на страничку, где прервал чтение, слегка вскидывает красиво изогнутые брови и отвечает: — Прости, я не знал, что это место твоё. Просто искал, где бы уединиться для чтения. Я сейчас же уйду, если ты хочешь. Голос у него мягкий, обволакивающий, такой же бархатный как и его жилет, совсем взрослый. Он поднимается на ноги, прячет книгу под мышкой, отряхивает брюки и с высоты своего роста скользит взглядом по тонкой книжице у босых ног юноши, потревожившего его отдых. — Как тебя зовут? Ты, кажется, обронил. Тоже приходишь сюда читать? Светловолосый чувствует, как его щёки краснеют, поднимает книжонку, теребит край своей рубахи и бормочет: — Тэён. Ну да, можно и так сказать… — А меня Джэхён. Что ж, ещё раз извини, если вторгся в твои личные владения. Пойду поищу другое место… — Это ты меня извини, если я был груб, — быстро произносит, осматривая безупречно красивое лицо незнакомца, гладкую фарфоровую кожу и изящные руки, его дорогой костюм, робея и заливаясь краской пуще прежнего. Кажется, незнакомец из знатного рода, быть может, сын какого-нибудь адвоката или даже мэра города, что расположен в сорока километрах от деревни. Юноша делает пару нетвёрдых шагов вперёд и выпаливает внезапно: — Если хочешь, можешь остаться. Я не хочу прогонять. Ты же не знал… да и потом, это ты сегодня первый сюда пришёл. Джэхён слегка улыбается, от этих слов Тэёна его улыбка проступает сильнее, и на гладких щеках вдруг выглядывают мягкие, персиковые ямочки. Юноша теряется от того, как внезапно они проступили, такие же тёплые как сегодняшний день на исходе весны, и смущается пуще прежнего, хочет убежать и одновременно остаться. — Не волнуйся, пожалуйста, и не бойся меня, — бархатным тембром тянет Джэхён. — Ты приходишь сюда, чтобы в уединении научиться читать, так ведь? От сказанного Тэён столбенеет, комкает низ рубахи в пальцах, что начинают слегка дрожать от волны неловкости, которая печёт щёки не хуже белого солнечного диска на лазурно- голубом небосводе. — Тебе не нужно этого стесняться, я вовсе не хотел тебя как-то смутить! — восклицает темноволосый, его изящно изломленные брови взметаются вверх, а на аристократичном лице появляется тень беспокойства. — Давай я почитаю тебе вслух? Тэён медленно кивает, ковыляет под сень раскидистого клёна и неуклюже садится у самого ствола, скрещивает ноги и пытается спрятать свои тощие лодыжки и грязные ступни. — Не то чтобы я совсем не умею читать, — будто оправдывается. — Я… я ходил в начальную школу, но пришлось бросить. Джэхён быстро садится рядом, откладывает свою книгу в алом как маки переплёте, берёт книжонку у Тэёна, шелестит страницами: «На каком месте?..» Юноша взволнованно тычет в лист с крупным шрифтом пальцем в пятнах от засохшей глины, поспешно прячет руки в рукавах, закусывает губу. Джэхён невозмутим, начинает читать размеренным голосом продолжение сказки, держа своими длинными бледными пальцами потрёпанную книжицу — такими пальцами пристало играть на фортепиано или аккуратным почерком выводить на пергаменте вензеля чернилами. Тэён медленно водит взглядом по строчкам, пытаясь уследить за чтецом. Сначала ему неловко, он хочет вскочить и убежать, но, во-первых, он не может быстро бегать, а во-вторых, боится признаться себе, что голос Джэхёна и его присутствие подле него ему нравятся. От Джэхёна пахнет сосной и персиками и ещё немного ландышами. Через какое-то время он замечает, что растворяется в голосе темноволосого парня и приятное расслабление, словно тёплое покрывало, окутывает его с головы до босых пяток, так что он даже перестаёт следить глазами по тексту. Солнечные пятна пробиваются сквозь густую крону, прыгают по страницам и тёмным брюкам Джэхёна, играючи, скользят по траве. Закончив чтение, Джэхён захлопывает книгу, кладёт на колени и роняет: — Я здесь на летние каникулы. Я студент военной академии. Тэён косится на его точёный профиль со смесью робости и любопытства. А по нему и не скажешь, что он будущий офицер, слишком уж утончённый, руки холёные, на шее колышится от ветра бант да на рукавах кружева. Тэён бы решил, что он пианист или поэт, но никак не тот, кто однажды будет держать в руках оружие. — Мне двадцать исполнилось зимой, — продолжает, чуть прищуривается, когда солнечный луч шаловливо попадает в лицо, преодолев барьер из резных кленовых листьев изумрудного оттенка. — А тебе сколько? Ты такой юный, у тебя милая улыбка и ещё очень красивые глаза. Сердце Тэёна трепещет в груди пойманным жаворонком и он не понимает, что это за трепет, которого он не испытывал никогда прежде. «Семнадцать», звучит застенчивый ответ, зубы покусывают нижнюю губу, щёки алеют как маки, которыми усеяно поле в долине внизу. — Прости, что снова заставляю тебя чувствовать себя неловко, — смущённо смеётся Джэхён, отрывая у подножия ствола длинную сочную травинку и вращая её в руках. Тэён невольно засматривается на эти ухоженные руки, ловко вертящие в пальцах сорванный стебелёк. — Просто… я рад, что встретил тебя здесь. Тэён неверяще смотрит на профиль юноши, который будто лепили самые лучшие скульпторы, и выпаливает на одном дыхании прежде, чем успевает задуматься: — Но я же просто деревенщина и неужели… тебя не смущает даже моя хромота?.. Джэхён поворачивает голову, его подвижные брови снова становятся домиком, и мягкий голос произносит, сливаясь с щебетом птиц в кленовых ветвях над головами: — Ни капельки. Мне совсем не важно, что ты из небогатой семьи. Я вижу перед собой мальчишку, который много трудится, изготавливая изделия из глины — твои пальцы выдают тебя, — и который очень милый, когда смущается. Который старается быть грамотным, пусть даже в силу неизвестных мне причин не смог закончить школу. У которого добрые глаза, очаровательные, едва заметные веснушки на самом носу и миловидный шрам у виска, напоминающий мне лепестки мака, что в изобилии растут в поле там, внизу. Уши Тэёна становятся точь-в-точь как те самые маки, а в животе будто устроили хоровод тысячи бабочек, вроде тех, что каждое лето пёстрыми стайками кружатся над здешними лугами. — Я не встречал таких, как ты, в академии, — задумчиво продолжает Джэхён, проводя рукой по коротким волосам. — Большинство из них только по-дурацки подшучивают друг над другом, заставляют младших работать вместо них, хвастаются своей физической формой, играют в карты да курят тайком, пока учителя не видят. Он сидит совсем близко, и солнечные лучи стекают по его лицу, длинные ресницы чуть опущены, а ветерок колышит кружевной рукав. Внезапно он поднимает глаза и касается упругим стебельком травы разрумяневшейся щеки Тэёна, слегка щекоча тонкую кожу. Юноша вздрагивает от этого неожиданного касания и неловко вскакивает на ноги, припадая на левую ногу, цепляясь пальцами одной руки за помятый отворот рукава своей льняной рубахи и быстро произносит: — Мне пора идти, матушка должно быть, уже приготовила обед… а потом мне надо продолжить работу в мастерской… Спасибо, Джэхён, за чтение и… да, в общем, мне правда пора. — Я буду рад увидеть тебя снова. Я вовсе не хотел тебя пугать, для меня и в самом деле не имеет значения то, что ты не из знатного сословия, прости, если я сказал или сделал что-нибудь не то… — темноволосый тоже вскакивает на ноги, бросает травинку на землю, его гладкие щёки подёрнуты слабым румянцем, а кончики ушей красные, как и у Тэёна, на лице лёгкое волнение. — Я приду сюда завтра, как и сегодня, около полудня и если ты вдруг будешь не занят… мы могли бы прогуляться, ты покажешь мне окрестности. Я впервые приезжаю сюда в деревню, это мои первые летние каникулы после поступления в академию, раньше я жил в городе с родителями, но они решили, что летом я могу отдохнуть тут у моей тёти, маминой троюродной сестры. Тэён кивает и машет рукой на прощание, прихрамывая, ковыляет вниз по склону холма в сторону виднеющихся в отдалении крыш домов, ветер раздувает его рубаху и свободные штаны, и чуть волнистые волосы. — Постой, подожди! Тэён! Юноша оборачивается, почти до крови кусая губу, и видит, как к нему лёгким бегом приближается Джэхён, замирает у подножия склона и протягивает потрёпанную книжонку. — Ты забыл. Глаза в глаза не несколько мгновений дольше положенного. Пальцы почти соприкасаются. Я в мельчайших деталях помню нашу первую встречу, то, как ты держал эту красивую книгу в ярко-алой обложке, и солнце рябыми пятнами скользило по твоему расслабленному, но сосредоточенному лицу, широким, покатым плечам, как белел на шее шёлковый бант. Каким мягким, ласкающим слух был твой голос, когда ты впервые заговорил со мной, и как моё сердце пропускало удары рядом с тобой, охваченное неизведанным доселе трепетом. Помню каждое твоё движение бровей, каждую улыбку, каждый взмах ресниц. Как мне хотелось умереть от неловкости и стыда за свою обычную деревенскую одежду, босые ноги, перепачканные в земле и ногти на руках, покрытые пятнами сухой глины, потому что рядом с тобой, таким утончённым и взрослым — студент академии как никак! — я чувствовал себя взъерошенным, покрытым пылью воробьём. Но уже тогда я знал, что что-то во мне пробудилось ото сна и потянулось к тебе, как проросшие весной травы и цветы неизменно тянутся к солнцу. Я пришёл домой, положил книгу под подушку и спрятался в своей комнате, от чего матушка заволновалась, потому что я не вышел к обеду, а ведь у меня обычно хороший аппетит, хоть я выглядел ужасно тощим и нескладным. Я заверил её, что всё хорошо, просто я не голоден и немного отдохну, прежде чем продолжать работу в гончарной. Когда она ушла, не сильно успокоенная после моих слов, я достал книжку из-под подушки и погладил её старый переплёт, там, где её касались т в о и руки. Моё сердце билось часто-часто и я не мог понять, что со мной. И только перед сном, лёжа в своей постели в маленькой комнате и глядя через окно на виднеющийся кусочек ночного неба, я понял, что отчаянно влюбился в тебя. Я не думал, что ты тогда придёшь, как и обещал. Решил, что ты просто так сказал, повинуясь моменту, ляпнул, не подумав, а потом, вернувшись к привычному ходу своей жизни, и не вспомнишь о хромом малограмотном пареньке, что бегает босиком, с пятнами от глины на рубахе и руках и которого ты случайно повстречал на холме в тени могучего клёна. Надеялся, что мы снова увидимся, но не верил в это, предполагая разные причины, которые помешают нам вновь встретиться. Проработав вместе с отцом всё утро в гончарной, около полудня, как и тогда, я освободился и с сердцем, стучащем чаще обычного, побежал отмывать руки и искать в платяном шкафу самую лучшую рубашку. Я отчаянно хотел увидеть тебя вновь и хоть я сам себя убедил, что шансов на повторную встречу почти нет, я всё равно нарядился в свою самую красивую рубашку и чистые брюки, расчесал гребнем непослушные волосы и поторопился за ворота дома, по тропинке прямиком к маковому полю и холму с клёном, так быстро, как только мог. День сегодня совсем безветренный, на голубой акварели неба ни облачка. Тэён быстрым шагом идёт по проторенной, много раз хоженой тропе, не обращая внимания на хромоту. Вокруг растут ароматные луговые травы и цветы: мелкие ярко-синие васильки и солнечно-жёлтые одуванчики, которые вот-вот покроются пушистыми шапочками. Впереди виднеется знакомый холм с клёном, и впервые, приближаясь к месту, что было так привычно, так знакомо с самого детства, юноша чувствует трепет и гулкий перестук сердца в груди. «Он наверняка занят, он не придёт», твердит про себя, потому что так проще, проще, чем обрадоваться раньше времени и испытать горечь разочарования, не увидев никого в тени дерева. Нельзя обнадёживать себя, тогда будет легче столкнуться с реальностью. Но в реальности разочарование испытывать не приходится. Потому что взбираясь по пологому склону, он издалека замечает стройный стан студента, и сердце ёкает в груди. От волнения он хочет убежать обратно, спрятаться где-то в высокой траве, потому что он такой нескладный, замухрышка, а парень, что сейчас прогуливается в тени старого клёна, заложив руки за спину, такой особенный. На нём белая рубашка, только на этот раз попроще, без банта и кружев на рукавах, тёмные брюки и тот же чёрный жилет, который сегодня расстёгнут на все пуговицы, от чего Джэхён выглядит не таким безупречно собранным как накануне. Но таким же безупречно красивым. — Здравствуй, Тэён, — говорит студент, оборачиваясь на тихий звук шагов. Собственное имя, произнесённое им, звучит как шелест беззаботного ветерка, журчащим ручейком омывая трепещущее сердечко. — Здешние места прекрасны, — улыбается Джэхён, взмахом руки обводя простирающиеся кругом луга, васильковый с юга, маковое поле по другую сторону холма, в отдалении небольшое озеро, окружённое ивами. Ещё дальше — пастбища, где неспешно жуя траву и отгоняя хвостами мелких мошек, пасутся бурые коровы. — В академии всё строго, мы не можем покидать территорию, когда вздумается, только на выходных я пару раз в виде исключения выезжал в город проведать родителей. Город ни в какое сравнение не идёт с местной природой. Он произносит это, внимательно рассматривая прожилки у остроконечного листа над головой, что просвечивает на солнце, и переводит тёплый взгляд на оробевшего Тэёна. — Ты думал, что я не приду, так? Тэён мотает головой, бормочет: — Нет, не то чтобы… то есть, у меня конечно были сомнения, ведь не каждый высокородный джентльмен захочет общаться с простаком вроде меня… — А я не каждый. Я хочу с тобой общаться, — широко улыбается темноволосый и ступает на тропинку, ведущую к маковым полям: — Пойдём гулять, сегодня прекрасный день. Тэён счастлив. Потому что идёт рядом с Джэхёном, почти не чувствует хромоту и голова сладко кружится от медового запаха луга и тонкого, пьянящего аромата сосны и персиков, что щекочет ноздри каждый раз, стоит Джэхёну оказаться на шаг ближе, слегка наклониться в сторону младшего. По началу он немного скован, но смущение, к его удивлению, проходит быстрее, чем он предполагал, и вот уже он от души смеётся над историями студента о выходках одногруппников, жестикулирует и с любопытством расспрашивает о жизни в академии и городе. «Я бы тоже хотел попробовать пострелять из ружья, а то только из рогатки и умею…» «Движущиеся картинки, ничего себе, я бы хотел взглянуть… как ты называешь это, кино?» «Как интересно, должно быть, учиться в такой академии.» — Как я рад, что впереди целое лето, — с мягкой улыбкой говорит Джэхён, проводя рукой над колосящимися почти по пояс травами и краснеющими рубином маками. — Мне есть с кем его провести… ты ведь… не против? Он всё время спокоен, как гладь озера в безветренный погожий день, однако при этих словах Тэён замечает, как кончики его ушей заливаются краской, а глаза цвета каштана с длинными ресницами опускаются в землю. «Против ли я? Да я мечтаю об этом сильнее всего на свете!» хочется прокричать так громко, чтобы пташки в кустарнике у обочины испугались его крика и упорхнули с ветвей, хлопая крыльями. Тэён снова волнуется, снова бабочки в животе дрожат как осиновые листья. Он понимает, что нужно сказать что-то в ответ, но не может выдавить и словечка, лишь кивает часто-часто. Джэхён улыбается, и в ямочках лимонными дольками играют солнечные лучики. Солнце перемещается по небосклону, и Тэён понимает, что пора возвращаться домой. — Мне пора, родители будут волноваться… — шмыгает носом, переступая с пятки на носок, прячет руки в глубоких карманах штанов и огорчение от разлуки где-то за пазухой. — Тогда до завтра? Встретим первый день лета вместе? — в каштановых омутах глаз надежда и лёгкая печаль от того, что младший уже уходит, и нетерпение в ожидании следующего дня. Юноша неловко кивает, взмахивает растопыренными пальцами на прощание и чуть прихрамывая, бежит обратно по тропе, окружённой алым морем маков. И мы встретили первый день лета вместе. Я отчётливо помню, как мы встретились незадолго до заката (в тот день отец отпустил меня пораньше из мастерской, сказав, что справится сам, а я заслужил немного отдохнуть) и долго бродили по лугам, усеянными цветами словно небо звёздами, по местам, столь знакомым мне с детских лет. Ты лежал рядом, аккуратно примяв траву, заведя руки за голову и жевал тонкий стебелёк, и я ловил себя на том, что смотрю на твои губы, задерживаюсь взглядом на их красивых очертаниях чуть дольше положенного, и мои щёки начинают пылать как раскалённая гончарная печь. Ты читал мне вслух книгу, которую взял с собой, водил пальцем по строчкам и, когда я застенчиво пробовал читать вслух вслед за тобой, ободряюще кивал и хвалил меня, так что я в смущении опускал голову и всё же старался лишь усерднее. Мы встретили оранжевый закат на краю луга, залитого тёплыми лучами сонного солнца, плавно ныряющего за горизонт. А на следующий день ты поцеловал меня. — Доброе утро, как спалось? — Джэхён встречает светловолосого юношу у самых ворот, одетый в белую рубашку и тёмно-бордовый жилет на шнуровке. У Тэёна каждый раз перехватывает дух от этой мягкой улыбки, блестящих каштановых глаз, что смотрят так внимательно и ласково. — Спасибо, да в общем-то неплохо, правда я не сразу смог уснуть, но… а как ты узнал, что я тут живу? — выпаливает Тэён, выскакивая на усыпанную гравием дорожку и затворяя за собой калитку, пытаясь пригладить непослушную шевелюру, сверкая большими чёрными глазами. Он выглядит бодро, будто это не он проспал всего лишь пару часов этой ночью. Джэхён хмыкает, пожимая плечами: — Это было несложно, в деревне только одна гончарная мастерская. Тэён смущённо смеётся и восклицает: — Сегодня я хочу сходить с тобой к озеру, там есть маленькая пристань, я частенько люблю там сидеть, наблюдать за утками и лебедями, или тренироваться в навыках чтения. Или просто смотреть на зеркальную водную гладь. Обогнув луг, они вскоре приходят на берег озера, что окружено высокой стеной камыша, в человеческий рост и даже выше. Тэён тянет студента к деревянному пирсу, что вдаётся в озеро, с удовольствием ступает по нагревающимся встающим солнцем деревянным доскам своими голыми ступнями — привык везде ходить босиком, больше не стесняется своих чумазых ног при Джэхёне, объясняет, что ему нравится чувствовать под ногами почву, её тепло, что это питает силой. Джэхён стягивает ботинки, оставляет на берегу и осторожно ступает по дощатому пирсу обнажёнными ступнями следом за младшим. — Смотри, по воде бегают водомерки, а вон у того берега выводок утят, какие они милые и смешные, жёлтые как подсолнухи, — почти восторженно болтает Тэён, садится, закатывает свои холщовые штаны горчичного оттенка и свешивает ноги в воду, она прохладная и приятно освежает. Джэхён присаживается рядом, они почти соприкасаются плечами, места на пирсе не так уж много. Тоже подворачивает брюки и опускает ноги в воду, откидывается назад и опирается руками о доски. Лучи утреннего солнца золотят гладкую поверхность озера, над которой порхают прозрачные крупные стрекозы, из зарослей тростника доносится негромкое, гортанное кваканье лягушек. Тэён болтает ногами в воде, от чего в стороны летят алмазные пенистые брызги, щурится на солнце, слегка морщит нос. Говорит, нарушая умиротворённую тишину занимающегося дня, повисшую над переливающимся бликами озером: — В детстве я тяжело болел, от того и пропустил многое в школе, не ходил на занятия несколько месяцев. Когда выздоровел, нагонять уже было очень трудно да и надо было помогать отцу в мастерской, в одиночку ему было не потянуть, а мне к тому моменту уже исполнилось десять, я вполне мог сгодиться в качестве подмастерья. Так вот и остался неучёным да к тому же хромым после той хвори. Родители всегда много работали, сами не слишком грамотные, поэтому… я едва умею читать и писать, еле царапаю печатными буквами… должно быть, тебе неловко общаться с парнем не своего круга. В его голосе звучит заметная нотка извинения, которую он пытается скрыть, пытается держаться увереннее, но не может полностью стереть неловкость от того, что Джэхён — из зажиточной семьи, живёт в городе, учится в военной академии, где почти все студенты из элитного сословия. Потрясающе красивый, статный, с музыкальными пальцами, которые держали в руках столько учебников и книг, перьев, касались пергамента с вензелями и чёрно-белых клавиш рояля. А он гадкий утёнок, умеет только помогать матери на кухне, пасти гусей да коров и работать за гончарным станком. Слегка отворачивается от Джэхёна, наблюдая за выводком похожих на одуванчики, тонкими голосами крякающих утят, теребит штанины худыми пальцами с загрубевшими подушечками. Джэхён осторожно касается его плеча, вздыхает — от него не ускользает стыдливость юноши: — Что мне сделать, чтобы стереть эту границу между нами? Тэён оборачивается и закусывает губу. Лицо Джэхёна серьёзно. Он поднимается на ноги порывистым движением, снимает бархатный жилет и кидает на деревянные доски пирса под ногами. — Хочешь, буду одеваться по-простому, как деревенские жители? Может тогда ты увидишь во мне обычного двадцатилетнего парня, а не моё происхождение. И перестанешь испытывать неловкость рядом со мной… — Нет, не надо, прости, я просто никогда не общался с дворянами, но слышал, что они смотрят на простых крестьян свысока… думаешь, так просто привыкнуть к тому, что ты отличаешься от других господ?.. Я… я боюсь, что для тебя всё это ничего не значит, — Тэён вскакивает следом, взволнованный, что их непринуждённый разговор вдруг принял такой оборот. Лицо Джэхёна так серьёзно, тонкие губы сжаты, каштановые глаза бегают по лицу юноши напротив. — Мне с тобой очень нравится проводить время, ты дурак что ли, не понимаешь? — в голосе Тэёна вдруг звенят слёзы, он сам не понимает, почему эмоции вдруг вскипели в нём грозовым ветром, он растерян от того, что всегда такой ласковый и невозмутимый Джэхён сейчас так строг и серьёзен с ним, опускает взгляд на свои босые мокрые ноги и разворачивается, намереваясь покинуть пристань, но неуклюже поскальзывается и едва не летит в озеро, однако чужие руки не дают ему этого сделать, крепко хватают за талию и удерживают от падения. Тэён обмирает, сердце пускается галопом и почти останавливается, когда Джэхён прижимает его к себе, и аромат сосны и персиков становится невыносимым, заполняя собой лёгкие, а тёплое дыхание ласковым ветром щекочет ухо: — Дурачок, ты такой дурачок, я ведь о том и говорю, что мне тоже хорошо с тобой и я хочу, чтобы ты не стеснялся себя рядом со мной, потому что для этого нет причин, ты нравишься мне таким какой есть. «Ты нравишься мне». Тэён не дышит, зажмуривается, пытается оттолкнуть студента и в то же время не хочет, чтобы тот его отпускал. — Не уходи, прошу тебя, — шепчет Джэхён. — Для меня наши встречи значат так много, что я и сам не понимаю, как это случилось. Я хочу, чтобы ты доверился мне и перестал бояться, что аристократ вроде меня с тобой обойдётся плохо только потому, что ты не моего круга… да мне плевать на эти социальные различия! Тэён судорожно вздыхает, льнёт ближе и утыкается лицом в накрахмаленную рубашку, тихо смеётся вперемешку с всхлипами и облегчением и чувствует, как руки старшего обнимают его крепче, но этот жест очень бережный, словно юный студент боится сжать в объятиях слишком сильно и раздавить тощего мальчишку. — Я столкну тебя в воду и посмотрю как твоя красивая дорогая одежда намокнет и перепачкается тиной, — дразнит Тэён, осмелев и чувствуя, как в груди разливается тепло. — Мне всё равно на костюм, а плаваю я хорошо, — пожимает плечами юноша, лучезарно сияя ямочками и внезапно касается ладонью линии челюсти Тэёна, ловя его взгляд. — Я следую голосу своего сердца. Все эти правила общества… малозначимы для меня. Моя мама вышла за отца, потому что это был выгодный обоим семьям брак. Я никогда не видел любви между моими родителями. И я решил, что не хочу их участи, не хочу, чтобы за меня всё решали и буду жить по велению сердца. Мой отец — член городского совета и хотел, чтобы, по окончанию лицея, я поступил учиться на адвоката, но я настоял, что хочу обучаться военному искусству. — Ты сам по своей воле выбрал такую серьёзную карьеру? — в голосе Тэёна звучит восхищение. — Я думал, отец отправил тебя… — Нет, это было целиком и полностью моё решение, — мягко отвечает старший своим бархатным голосом, по-прежнему не отнимая ладони от лица паренька. — Отцу пришлось смириться. В конце концов, офицер это престижно и уважается в обществе, поэтому он не сильно возражал. Джэхён проводит большим пальцем по его щеке и внезапно делает то, что Тэён от него совсем не ожидает: берёт на руки. — Эй, ты что делаешь, совсем дурной? Я что тебе, девчонка? — пищит юноша, тут же становясь пунцовым как маков цвет, несмело держась за широкие плечи. — Я не хочу, чтобы ты снова поскользнулся на этих мокрых досках и искупался на дне озера вместе с рыбами, — невозмутимо отвечает Джэхён, ловко поддерживая младшего под спину и колени и шагая к берегу, только там наконец опуская на землю. — Ты… ты такой… — набирая в грудь побольше воздуха, выпаливает Тэён, но не успевает придумать, что же сказать дальше, потому что красиво изогнутые губы вдруг оказываются на его, прижимаются сперва чуть робко, будто прося разрешения, но, не встретив сопротивления, целуют чуть настойчивее и очень нежно. Тэён не чувствует ни рыхлый песчаный берег озера под босыми ногами, ни припекающее солнце, ни порывы ветра в волосах — целиком растворяется в касании мягких как шёлк, медовых губ, тает, как снег весной. Джэхён отрывается от тёплых губ младшего, улыбается, закладывает руки за выпрямленную спину и с деланным интересом рассматривает как безмятежно колышется тростник вдоль озёрной мраморной глади да ивы незаметно покачивают длинными упругими ветвями. Сердце Тэёна бухает в груди молотом, отпечаток губ старшего пылает на собственных губах. — Ты дурак, нельзя же так… без предупреждения, — выдыхает сдавленно, сжимая кулачки. — В следующий раз я обязательно предупрежу, — персиковые ямочки озорно сияют на гладких щеках студента, который всё ещё изучает взглядом растительность вокруг водоёма, стоя в полуметре от юноши в всё ещё закатанных брюках и одной только белой рубашке. — И всё равно дурак, — надувает губы Тэён, топает ногой и резко развернувшись, торопливо ковыляет прочь от озера, но горячие руки хватают его за предплечья и поворачивают к себе. Каштановые глаза заглядывают в большие чёрные, такие взволнованные и нежные. — Тэён, выслушай меня. Я не играю с тобой, ничего такого, что бы ты мог себе вообразить. Я горячо влюбился в тебя в ту же минуту, как увидел там, на холме, оторвав взгляд от чтения поверх книги. Что-то в твоём растерянном и смущённом облике захватило моё сердце в плен, то, как ты смотрел, как закусывал губу, как пытался держаться уверенно и скрыть хромоту, как блестели твои глаза и дрожали ресницы… я испытал такой трепет, какой не испытывал ни разу за свою жизнь. Сейчас, когда я говорю о своих чувствах, я весь охвачен этим сильнейшим трепетом, потому что боюсь, что ты видишь во мне лишь друга, когда как мои чувства это намного большее, чем тёплые чувства к другу. Позволь мне быть подле тебя, позволь мне держать тебя за руку и пробовать на вкус твои нежные губы вновь и вновь… я никогда не обижу тебя, никогда не причиню вреда, клянусь своей честью. Я хочу оберегать тебя от всех невзгод и штормов. Если ты не испытываешь того же, что ж, я пойму и больше не потревожу тебя. Тэён молчит лишь одно мгновение, прежде чем прошептать: — И ты мне очень нравишься, Джэхён, очень… моё глупое сердце так сильно тянется к тебе… Лицо Джэхёна озаряется ярчайшей улыбкой, он берёт маленькие ладони в свои изящные, подносит к губам одну, запечатлевает на сухой коже нежный поцелуй. Решительно тянет юношу в тень ивы, усаживает на землю, спиной к гибкому стволу, сам опускается на колени напротив, аккуратно убирает непослушную вьющуюся прядь со лба младшего и тихо произносит: — Можно, я поцелую тебя ещё раз? Тэён кивает, прикрывает глаза, опирается ладонями о рыхлую покрытую короткой травой землю и ощущает бархатистые губы Джэхёна на своих. Студент целует так неспешно, бережно, сминает губы с трепетом, улыбается в поцелуй. И Тэён улыбается тоже, неумело целуясь в ответ, сжимая в ладонях пучки зелёной июньской поросли, краснея от своей неопытности. Джэхён подаётся ближе, гладит заднюю сторону шеи юноши одной рукой, второй накрывает кулачок, и его медленный поцелуй так сладок и кружит голову. Когда их губы наконец отрываются друг от друга, Джэхён шутливо хвастается: — Видишь, я сдержал слово, предупредил перед тем как поцеловать. Тэён смущённо покусывает костяшки пальцев и вдруг вспоминает: — Твои ботинки и жилетка... они остались там на пирсе… — Ты прав, схожу заберу их. А потом я хочу устроить нам пикник. Ты говорил, сегодня у тебя редкий выходной, давай пойдём на маковое поле и устроим пикник? — Твоя тётушка не будет возражать?.. Она не против, что ты целый день будешь гулять?.. — Нет, она понимает, она даёт мне свободу, которой я не мог сполна вкусить в городе. Она говорит, что летом надо купаться в речке, встречать закаты и рассветы и наслаждаться юностью. Я усердно учился весь год, сейчас могу расслабиться и подышать деревенским воздухом, говорит она. А твои родители?.. — Всё в порядке, они мне доверяют, знают, как я люблю в свободные минуты побродить по окрестностям. Это же мой дом, я здесь вырос, если работа выполнена, я могу проводить время вне дома. — Тогда на закате у нас будет наше первое настоящее свидание, Тэёни, — ласково говорит Джэхён, поднимаясь на ноги, и глаза его лучатся теплом и нежностью. — Среди маков, которые напоминают мне тебя. — Почему же это они напоминают тебе меня? Это из-за шрама? — Потому что ты так краснеешь, что твоё лицо становится такого же цвета, что и маки, — смеётся Джэхён, наклоняется к растерянному Тэёну, берёт его руку в свою, подносит к губам, целует быстро и невесомо и лёгким бегом бежит обратно на пирс за вещами, отталкиваясь от земли босыми ногами и улыбается широко и счастливо, слабый ветерок ерошит его ореховые волосы. Тэён прижимает ладони к лицу и чувствует, как счастье стремительно разносится по венам. Когда день уже переваливает за половину, они снова встречаются на поляне, сплошь покрытой бруснично-красными маками. Джэхён расстилает большое покрывало, ставит корзинку с вкусностями и Тэён помогает ему достать и разложить клубнику, булочки с маслом и и шоколадное печенье, испечённое тётей старшего. Они болтают обо всём на свете, смеются и улыбаются, глядя друг на друга. Джэхён вытянулся напротив, опираясь на локоть, попивает виноградный сок из бокала, когда смеётся, запрокидывает голову назад и ямочки становятся особенно глубокими. И чувства Тэёна углубляются как эти ямочки, крепнут, он влюбляется сильнее и не в силах сопротивляться. Сидит на краю покрывала, скрестив ноги, уплетает печенье и сочные ягоды, тычет пальцем в небо: «Смотри, какое облако, совсем как птица… ворон или нет?.. скорее орёл…» Клубничный сок на подбородке, стекает липкой струйкой, юноша пытается утереть тыльной стороной ладони, но Джэхён не позволяет, перехватывает запястье нежно, наклоняется, собирает сок губами — сердце почти проламывает грудную клетку. Солнце заливает клонящимися к закату лучами пространство вокруг, киноварно-красный океан мягко шелестит под порывами усилившегося к вечеру ветра. Джэхён прижимает к груди откинувшегося на него юношу, и тот затылком ощущает ключицы, неприкрытые расстёгнутой на пару верхних пуговиц рубашки, целует в макушку и за ухом, но большего себе не позволяет, и Тэён ему благодарен — он ещё привыкает, преодолевает робость, не хочет торопить события. Однако следующими днями, сидя за гончарным кругом, вращая и формируя на оси изделие из сырой глины, ловит себя на мыслях далеко не самого приличного содержания, жаждет коснуться Джэхёна, жаждет ощутить эти изящные, ухоженные руки старшего на себе, смущается от этих фантазий, которые преследуют его и ночью и он не в силах остановить их, а может, вовсе и не хочет. Проходит ещё пара недель со дня их знакомства, июнь в разгаре, когда они наконец делают это. Помню наш первый раз так, будто это было вчера. Мне было страшно, но одновременно я изнывал от желания наконец воплотить свои фантазии в реальность, почувствовать тебя всем своим существом, стать ещё ближе. Мы лежали у подножия холма на северной стороне пастбища, солнце уже понемногу опускалось к горизонту, смеркалось. Моё сердце учащённо билось, когда поцелуй углубился, обдавая особенным жаром, и я ощутил твои руки на своей пояснице под рубахой. Каждое прикосновение было таким нежным и в то же время полным разгорающейся страсти. Ты всё время шептал мне на ухо самые ласковые, трепетные слова, касался медленно, давая привыкнуть, неустанно целовал, так что мои губы распухли, а кожа горела огнём там, где замирали отпечатки твоей пылкой любви. Наши тела, охваченные жаром вожделения и юношеской страстью, вовсе не чувствовали вечерней прохлады. Я робел и таял от смеси смущения и наслаждения и раскрывался перед тобой ещё больше, вверял тебе своё тело, которого стыдился — нескладное, тощее тело хромого подростка, и одному тебе я мог так довериться. — Не бойся, я буду самым нежным, потому что ты достоин этого, — горячий шёпот опаляет ушную раковину, пока рука оглаживает поясницу и осторожно спускается ниже. — Если ты не хочешь, если ты не готов… только скажи, я остановлюсь. Я не хочу принуждать тебя, Тэён, мой ангел, услада моего сердца… — Нет, нет, я готов, я хочу этого… — хрипло выдыхает юноша, обхватывая тонкими руками старшего за шею и мягко целуя того в изгиб шеи. — Только. пожалуйста, будь аккуратным. — Нет нужды просить, я буду, мой мальчик, я люблю тебя, — Джэхён долго целует его в губы, нависает сверху, скользя рукой по оголённому под задравшейся рубахой впалому животику к паху под пояс холщовых штанов. Потом перемещается губами на шею, острые ключицы и костлявую грудь, щекочет поцелуями между рёбер, приспускает штаны и гладит бледную кожу на бёдрах, на их внутренней стороне, целует тазовые косточки, и Тэён дрожит, плавится, задыхается, краснеет, пытается опустить рубашку, прикрыться руками, надеясь, что в вечерних сумерках его тело не так уязвимо. Джэхён перехватывает запястья, целует их, отводит руки младшего в стороны, выдыхая шелестящее: «Тебе нечего стыдиться, твоё тело прекрасно, ты прекрасен». Тэён хнычет, подтягивает ноги к животу, всё это страшно и непривычно, но Джэхён так бесконечно нежен, так терпелив, так неспешен. Он стягивает свою красивую рубашку с накрахмаленным воротником и кружевом на рукавах, остаётся только в чёрных брюках, берёт ладонь Тэёна и кладёт себе на грудь. У Тэёна воздух из лёгких выбивает, он завороженно гладит крепкую грудь, робко касается сосков, спускается на подтянутый живот и судорожно вздыхает, когда с губ Джэхёна срывается тихий стон. — Твои прикосновения уносят меня на небеса, малыш, как же трудно мне сдерживать себя, — негромко в самое ушко, перебирает одной рукой растрёпанные светлые кудри, в которых застряли мелкие соломинки, спускает с угловатого плеча грубую ткань рубахи и целует оголившийся участок кожи, второй рукой ласкает согнутое колено младшего, медленно перемещает руку на его возбуждённое естество, от чего Тэён сдавленно стонет, щёки пылают огнём, он впивается ногтями в плечи Джэхёна, закусывает губу, толкается навстречу его руке. Музыкальные длинные пальцы студента гладят его возбуждение, чуть сжимают у основания, надавливают на головку и этих нескольких движений достаточно, чтобы до предела возбуждённый юноша обильно излился ему в ладонь. Перед глазами взрыв, тысячи звёзд, жалобный стон удовольствия с распухших от поцелуев розовых губ. Джэхён понимает, что на грани, расстёгивает брюки, в которых уже слишком тесно, не может сдержаться от вида такого младшего, лежащего под ним, его тяжёло вздымающейся груди, пунцовых щёк, приоткрытых губ и кончает, даже не касаясь себя. Шумно дыша, достаёт из кармана расшитый платок и аккуратно вытирает им перепачканный бледный живот Тэёна. Младший приходит в себя, отталкивает руки студента от себя, «не надо, давай я сам», но тот не позволяет, вытирает мягкий живот, не обращая внимания на протесты смущённого юноши, затем быстро приводит в порядок и себя, застёгивает брюки. Тэён прячет красное лицо в ладонях. — Я такой неловкий, не знал, что и делать… у меня некрасивое тело, ты, наверное, жалеешь… — Эй, Тэёни, всё хорошо, — Джэхён быстро накидывает рубашку и не застёгиваясь, сгребает юношу в объятия, целует в висок. — У тебя самое красивое тело на свете, когда я сжимаю твою талию в своих ладонях, я думаю только о том, как же идеально она ложится в мои руки. Ты будто создан для меня, мой мальчик, мы созданы друг для друга. Умения придут с опытом, у нас достаточно времени, чтобы научиться… я не хотел торопить тебя, поэтому я не… — его уши краснеют, — не стал заходить дальше. Тэён вспыхивает пуще прежнего, выскальзывает из кольца рук студента, натягивает штаны повыше, одёргивает рубашку. Шепчет тихо и его голос дрожит: — Я подумал, что ты… что ты не захочешь меня видеть после того, чем мы сейчас… что я тебе больше не интересен… Джэхён широко распахивает глаза, брови — домиком, наклоняется ближе, прижимается обнажённой грудью к худенькой спине юноши и кладёт руки ему на плечи. — Эта самая безумная мысль, которая только могла прийти тебе в голову. Я всегда буду с тобой, душа моя. Потому что полюбил тебя. Я не хотел, чтобы наш первый раз был слишком поспешным, я узнавал тебя лучше, влюблялся сильнее, давал тебе время привыкнуть ко мне. Боялся поторопиться, вдруг ты решишь, что мне нужно только твоё тело… это неправда, я- — Я люблю тебя, — прерывает его пылкий монолог Тэён, разворачивается и прячет лицо в сгибе джэхёновой шеи, улыбается, мажет губами по горячей коже. И чувствует, как руки в ответ сжимают крепче. Воздух напоен медовым ароматом васильков, маков и ирисов. Они проводят это лето вместе, день за днём. Гуляют по лугам и вдоль озера, купаются в водоёме — Тэён, хоть и вырос в деревне, пловец не самый хороший, но рядом с возлюбленным ему нестрашно, тот всегда поддержит, и к концу лета юноша уже плавает намного быстрее и больная нога ему в этом не помеха. Любит плескать водой в старшего и обгонять его, пусть и догадывается, что тот просто поддаётся во время их заплыва наперегонки, уступая первенство светловолосому. Часто катаются верхом на лошади Джэхёна — красивой гнедой кобыле, с очень покладистым и спокойным нравом — она напоминает Тэёну её хозяина. Тэён любит гладить её тёплую морду и кормить сахаром и яблоками с ладони — она так смешно чмокает губами и фыркает, косит янтарным глазом. А ещё во время езды верхом любит держать поводья и подгонять лошадь вперёд, представляя себя офицером, не хватает только кителя и шпаги на бедре. И когда руки сидящего позади Джэхёна держат его за талию, он тоже любит — но не признаётся, однако старший, кажется, это уже и так с лёгкостью разгадал. Тэён усердно и с прилежностью совершенствует свои навыки чтения и письма, старший ему в этом очень помогает — он чуткий и терпеливый учитель, как-то рассказывает, что в городе перед поступлением в академию немного занимался репетиторством с ученицей младших классов. К концу лета Тэён уже читает бегло и пишет почти без ошибок. Они занимаются любовью в тени деревьев, на расстеленном покрывале или рубашке, на берегу озера или на краю луга, где никто не мог бы их увидеть, изучая друг друга лучше и разделяя друг с другом минуты настоящего наслаждения. Тэён смелеет с каждым разом, целует всё жарче, отдаётся полностью, чем сводит с ума Джэхёна ещё больше. Они устраивают пикники в свободные часы, кормят друг друга испечёнными тётей Джэхёна или матушкой Тэёна пирожками, спелыми летними ягодами, бегают по лугу, ловя друг друга, устраивают рыбалку на берегу озера, но больше интересуются друг другом, чем количеством пойманной рыбы. Лето пролетает незаметно, и одним серым вечером, когда они возвращаются с прогулки по лесу верхом, Джэхён замечает, и в его голосе звучит тоска: — Завтра я уезжаю обратно в академию. Тэён замирает в седле, сжимает поводья Герцогини крепче, не в силах обернуться к сидящему сзади юноше. Облачный, пасмурный день вдруг кажется ему отражением собственного состояния, и у него начинает щипать в глазах, и он сердится на себя за свою эмоциональность и на Джэхёна за то, что вынужден уехать так внезапно. — Я знаю, может казаться, что я оставляю тебя, но это неправда! Я приеду на зимние каникулы перед Рождеством, малыш, обещаю. Тебе надо подождать совсем немного. Я буду ждать нашей встречи с нетерпением, мой милый друг. Тэён чувствует, как тот крепче сжимает его талию, как касается носом волос и выдыхает, смаргивает слёзы и кивает, поглаживая жёсткую гриву Герцогини. — Я понимаю. Ты должен учиться. Я бы тоже хотел учиться, если бы у меня были деньги и возможность. Поэтому я ни за что не стану просить тебя остаться. Ты не должен бросать академию и отказываться от карьеры из-за глупого деревенского парня. — Не говори так, Тэёни, мой ангел. Ты не глупый и ты дорог мне. Поэтому я прошу тебя подождать совсем немного, и я приеду к тебе. И следующее лето я проведу с тобой, непременно. Клянусь честью. Лошадь останавливается на окраине деревни, возле уже начавшего понемногу желтеть дуба, фыркает безмятежно и прядает ушами. Тэён спрыгивает на землю, плотно сжимает губы, врезается ногтями в ладони. Джэхен слезает с седла следом, берёт сжатые кулаки младшего в свои руки, прижимает к сердцу: — Ты здесь, в моём сердце — навсегда. Я буду скучать. Я буду писать тебе письма, каждый день. Ты уже хорошо читаешь и пишешь, так что я буду с нетерпением ждать твои ответы. Тэён громко всхлипывает, кивает, опустив длинные ресницы, на которых уже блестят мелкие кристаллики слёз. — Я буду писать тебе, Джэхён. Прости, если с ошибками и что почерк кривой, будто курица лапой. Я буду ждать, когда наступит Рождество и ты снова приедешь ко мне. Я буду очень ждать этого самого драгоценного подарка. Накрапывает дождь, мелкие капли капают на ресницы, смешиваясь со слезами. Джэхён наклоняется, беря лицо юноши обеими ладонями и оставляет долгий поцелуй на его прохладных нежных губах. Потом вскакивает в седло, скорее гонит лошадь к дому тёти на другом конце деревни, не оглядываясь, потому что ему кажется, если обернётся и ещё раз взглянёт на еле сдерживающего слёзы младшего, то точно не сможет уехать. Рано утром на рассвете он покидает деревню. В тот день мне было так больно и сердце моё сжималось от тоски и горечи разлуки. Я спрятался под дубом, глядя вслед твоей лошади, что уносила тебя прочь, уносила тебя от меня. Я боялся, что дождь смоет твои прикосновения, твой горящий поцелуй на моих губах. Долго ещё сидел на корточках под кроной дуба, плача и пытаясь убедить себя, что так надо. Сейчас, оглядываясь в прошлое, мне хочется только одного — удержать тебя тогда, сделать так, чтобы этой академии никогда не существовало в твоей жизни, чтобы мы остались в этом лете навсегда, там где колышатся на ветру луговые травы и алые как рубин маки, свидетели нашей любви. Всё, о чём я мечтал, это жить с тобой тихой и спокойной жизнью до самой старости, честно работая, встречать каждый рассвет и каждый пылающий закат, слушать твой сладкий голос, читающий вслух, каждый день, согревать друг друга холодными осенними и зимними вечерами. Ты писал письма каждый день. Когда я получал их, моё сердце преисполнялось радости и я дрожащими руками разрывал конверт и жадно читал. Как я был счастлив, что научился и теперь мог позволить себе эту роскошь — читать твои наполненные нежностью строки, где ты справлялся о моём здоровье каждый день, рассказывал о своих успехах на учёбе, называл меня неизменно «ангел мой, душа моя, мой милый друг». И в конце всегда писал витиеватое «с любовью, навеки твой Джэхён». Я помню наклон каждой буковки твоего безупречного, каллиграфически аккуратного почерка. Конверты всегда пахли персиками с тонким шлейфом сосны и слабым оттенком ландышей, и я с трепетом вдыхал этот аромат, хранил конверты под подушкой и в нижнем ящике платяного шкафа среди своих рубашек; мне казалось, что твой запах остаётся и на них тоже. Я работал в мастерской ещё усерднее, чем прежде, стараясь заглушить тоску тяжёлым трудом, отец хвалил меня за моё рвение и дела пошли в гору — мы стали делать больше посуды и других изделий, и теперь отец даже ездил в соседнюю деревню торговать ими. Ни он, ни матушка никогда меня не расспрашивали, хоть я и упомянул о тебе, сказав как-то, что у меня появился друг, с которым мы иногда проводим время вместе, рыбачим или гуляем. Не знаю, было ли дело в том, что я хорошо прятал от них свою тоску или они просто не стали вмешиваться в мои сердечные дела. Когда ты исполнил обещание (а в этом у меня не было ни капли сомнений!) и приехал в деревню на Рождество… я был самым счастливым юношей на свете. Тэён просыпается рано на рассвете. Ёжится от холода, кутаясь в одеяло, ворочается и нащупывает под подушкой заветный конверт. Прижимает его к груди крепко, зажмуривается. Завтра первый день Рождества. «Мой милый Тэён, через два дня я наконец крепко сожму тебя в объятиях. Осталось совсем чуть-чуть.» Надо только занять себя сегодня, а уже завтра он снова взглянёт в эти каштановые омуты, коснётся мягких ямочек рукой, а губ — губами… Он вскакивает, одевается, умывается холодной водой из кувшина, прихрамывая, летит на кухню — мама ещё спит, хоть обычно в это время уже возится у плиты, гремит своими кастрюлями. Юноша решает, что сегодня в Сочельник приготовит завтрак сам, лежать без дела он решительно не может, а потом надо расчистить снег у сарая и поработать в гончарной до обеда. Блины выходят очень даже вкусными, семья хвалит его стряпню, потом мать остаётся на кухне наводить порядок и готовить пироги, один с капустой и один сладкий, с корицей, для соседей, отец уходит на задний двор наколоть побольше дров, а Тэён, закутавшись в старое отцовское пальто, принимается расчищать снег — его за ночь навалило целые сугробы, кругом всё белым-бело, снег искрится в лучах бледного солнца. Родители вскоре уходят к соседям в гости, отец позволяет себе сегодня отдых от мастерской. Тэён машет им вслед и заканчивает работу, от физического труда ему стало даже жарко, но вот прохудившиеся рукавицы совсем не спасают от мороза и пальцы никак не могут согреться. Он отставляет лопату, прикрывает глаза на несколько мгновений, прячет руки в карманах пальто, мороз кусает розовые щёки, в воздухе от его дыхания вьётся густое облачко пара. А когда открывает глаза, думает, что это сон — прямо напротив, облокотясь о деревянные перекладины забора стоит он. На нём грифельно-серая шинель, меховая шапка скрывает ореховые пряди, лицо слегка раскраснелось, ярко улыбается, так что глаза превращаются в щёлки, а на щеках беззаветно любимые ямочки. Сердце Тэёна останавливается, чтобы через мгновение разогнаться с бешеной скоростью. — Джэхён, ты… ты же обещал, что будешь только завтра… — наконец выдаёт дрожащим голосом, в горле тягучий ком. — Письмо… я ждал тебя не раньше, чем… — Занятия закончились, и я сразу примчался к тебе. Написал тётушке, что остановлюсь у неё, она только рада, что я приеду погостить и поживу в её одиноком доме. Правда, родителям ничего не говорил, они думают, что эти несколько выходных я провожу в стенах академии. Я так по тебе скучал, мой милый друг, мой Тэёни. Тэён уже не сдерживает слёзы, бежит, слегка припадая на одну ногу, к забору, выскакивает за ворота, старые ботинки скрипят, скрипит снег под ногами. Джэхён бежит навстречу, заключает в медвежьи объятия, отрывает младшего от земли и кружит, тот смеётся и всхлипывает, стискивает замёрзшими пальцами сквозь рукавицы ткань шинели, прижимается к груди, ластится щеночком. — Я хотел сделать тебе сюрприз, не стал предупреждать в письме, что собираюсь приехать на день раньше. Теперь мы проведём и канун Рождества вместе. У него дрожит голос, обычно такой невозмутимый, спокойный как гладь озера безветренным днём. Тэён слышит громкий стук сердца, и не понимает, его ли это или джэхёново. — Ты совсем замёрз, душа моя, — подносит руки младшего к щекам, прижимает крепко. — Пустяки, рукавицы старые… пойдём в дом… — Твои родители дома? Я хотел бы поздороваться с ними… — Они ушли к соседям поздравить их с Рождеством, вернуться ближе к вечеру. Они проходят в прихожую, где пахнет древесиной, смолистыми дровами и немного сушёными травами и полевыми цветами. Джэхён снимает шинель, отряхивает снег с высоких сапог, Тэён стягивает пальто, вешает их одежду, оставляет тяжёлые ботинки у двери. Они проходят в кухню — Джэхён здесь впервые, помещение маленькое, заставленное глиняной посудой, кастрюлями, пропитано теплом и уютом, на подоконнике еловые ветки. Тэён ставит кипятиться воду, рассыпает сушёные травы по кружкам, ставит тарелку с оставшимися блинами, смущаясь: «я сам их испёк, вроде вышло неплохо». Садится рядом с студентом, взволнован, краснеет, теребит по привычке кофту неловкими пальцами. Джэхён берёт его руки в свои, подносит к губам, жадно целует каждую фалангу, наклоняется к Тэёну, к своему Тэёну, всё такому же застенчивому, с большими глазами лани, еле заметными веснушками на носу, сухими губами, шрамом у глаза — будто лепестки мака цветут посреди зимы. Прижимается к тут же ответившим губам, целует горячо, влажно, лаская пальцами заднюю сторону шеи. Чайник свистит на плите, Тэён с трудом отрывается, чтобы выключить, собирается заварить настой из трав, но Джэхён кладёт руки на талию, шепчет: «Потом», ловко подхватывает своего возлюбленного на руки. Тэён крепко обвивает за шею руками, кивает, весь пунцовый и взбудораженный: «Потом. Сейчас хочу тебя». Джэхён ведёт носом по горячим щекам, смеётся: «И я хочу тебя. Где твоя комната?» Тэён краешком сознания хочет смутиться, его комната крошечная, скромная, мебель в ней старая и с простой резьбой, Джэхён, должно быть, не привык к столь бедным покоям, но желание сильнее, и ему уже всё равно, что подумает студент, он тает от его глубоких, нежных и пылких поцелуев, в животе сладко тянет, закручивается узлом. Он до сих пор не верит, что Джэхён здесь, спустя месяцы разлуки, опускает его на кровать, целует ещё более страстно и жарко, чем раньше, ласкает ещё чувственнее, избавляя от домашних штанов и кофты, раздевается следом. Тело Джэхёна за это время, кажется, стало лишь подтянутее, мышцы проступают отчётливее, видно, в академии спуска студентам не дают, заставляют тренироваться до седьмого пота. Тэён задыхается, скользит ладонями по любимому телу, целует везде, где может дотянуться, подставляет шею ненасытным губам. Сплетаются телами, чтобы быть ещё ближе, Тэён несдержанно стонет от ощущения заполненности, хнычет, прося о большем, прося двигаться быстрее, иначе он просто не выдержит. Джэхён двигается, тяжело дышит, целует впалую грудь и угловатые плечи, и пахнущие морозом светлые волосы, чуть меняет угол, чтобы принести своему возлюбленному ещё больше наслаждения. Несмазанная кровать протяжно, хрипло скрипит, Тэён замирает, сжимая простыни: — А вдруг родители уже пришли? Услышат… — Они не пришли, — заверяет, шумно выдыхая Джэхён, поддевает тёмно-розовую бусину соска зубами, от чего Тэён закусывает губу в попытке сдержать стон, и ему уже неважно, могут ли их услышать. Они достигают пика наслаждения одновременно, выдыхая с уст имена друг друга. Джэхён тут же утягивает младшего себе на грудь, и тот счастливо жмётся к нему, выравнивая дыхание, прижимаясь ступнями к горячим ногам старшего. — Я считал дни до встречи с тобой, — шепчет взволнованно куда-то в ключицу. — Я тоже, мой ангел, я тоже. — Пойдём на кухню, родители скоро вернутся, не хочу, чтобы они нас застукали в таком виде, — шмыгает носом, коротко хихикает, тянется за одеждой, быстро одевается. Джэхён обхватывает его поперёк живота, щекочет длинными пальцами под только что наспех натянутой кофтой, тот громко хохочет, пытается оттолкнуть: «Перестань, ну Джэхён!!!». «Тебе же нравится, я вижу тебя насквозь», нагло улыбается, прижимается губами к лопаткам, к ямке на пояснице, вдыхает запах юноши, молочный, с оттенком сушёных цветов. — Каждый раз на особенно тяжёлых тренировках я представлял твоё лицо, твою робкую и светлую улыбку и тренироваться было в разы легче. Отвар из собранных вручную и засушенных на зиму трав чуть горчит и приятно согревает. За окном темнеет, дни зимой совсем короткие. На столе горит свеча, отбрасывая длинные, танцующие тени. — Тебе сильно перепадало от наставников? Или ты образцовый студент? — у глаз Тэёна собираются лёгкие морщинки. — Один из лучших среди второкурсников. Только не подумай, что я хвастаюсь, — улыбается в ответ, отхлёбывает отвар. Болтают обо всём на свете, греются об улыбки и нежные взгляды друг друга. — Хочешь потанцуем? Я научу, не волнуйся, — вдруг негромкое. Тэён распахивает глаза, смущённо ерошит непослушные пряди, сжимает бедро хромой ноги: — Забыл что ли?.. — Нет. Но не переживай об этом, я поведу, ничего сложного. — Без музыки не то, — всё ещё упирается Тэён, прячет подбородок в отвороте свитера, опускает ресницы. — Я буду напевать. Ну же, я же вижу, что ты хочешь попробовать. Закрой глаза, представь, что мы на светском вечере, играют музыканты, переливается бриллиантами люстра, вокруг кружатся пары, дамы шелестят платьями, стучат каблуки, зажжены тысячи свечей, а высокие, в пол, окна закрыты тяжёлыми бархатными портьерами… Он поднимается, берёт юношу за руку, тянет на середину кухни, места так мало, но это неважно. Тэён вцепляется ему в плечо, жмурится, морща нос, переплетает ладони. Рука Джэхёна на его боку, он мягко ведёт в танце, делая шаг, другой, слегка кружит, напевает мелодию без слов. Их тени танцуют вместе с ними на полу и на светло-коричневых стенах кухни. Тэён наступает на ноги, извиняется, но доверяет партнёру, что терпеливо вальсирует по крошечной комнате. Когда они останавливаются, Джэхён заглядывает в лицо юноше, смеётся грудным голосом: — Ну как, будто побывал на балу, да? Тэён расплывается в медленной улыбке и мотает головой. — Нет. Я всё равно понимал, что это моя тесная кухня, с трудом представлял, как мог бы выглядеть бальный зал. Но это и неважно. Мне не нужен зал с драгоценной люстрой и оркестром, мне нужен только ты. И я счастлив, что ты здесь. Я забыл про эту дурацкую хромоту, всё, что имеет значение это твои руки и твоё тепло. Джэхён касается лбом прохладного лба младшего, время замирает. Тем вечером родители наконец познакомились с тобой. Когда они пришли, было уже поздно, мы по-прежнему сидели на кухне, пили третью чашку травяного чая, разговаривали обо всём на свете. Матушка очень волновалась при виде тебя, не каждый день в нашу лачугу захаживают столь красивые и обходительные юноши дворянского происхождения, но была очень радушна и приветлива, поставила на стол гостинцы от соседей, суетилась, справляясь всё ли вкусно, не холодно ли в доме, может растопить печь сильнее. Отец как всегда был немногословен и сдержан, но я чувствовал, что он благосклонно расположен к тебе. В печи ярко горел огонь, мороз рисовал узоры на окнах. Этот вечер до сих пор стоит у меня перед глазами, словно это было вчера. Мы провели вместе три дня, и ты уехал обратно в академию. Я снова проходил через эту болезненную разлуку, только письма служили мне утешением. Однажды вместе с письмом ты прислал фотокарточку, чёрно-белую, размером с ладонь, на ней ты одет в горчичного цвета военную форму, стоишь, выпрямившись и опустив руки вдоль тела, рядом с одногруппниками, на губах слабая, еле заметная улыбка. Это фото стало для меня самой большой ценностью среди всех когда-либо имеющихся у меня вещей, я прятал его в ящик стола, боясь ненароком испачкать или потерять и несколько раз в день доставал и вглядывался в родные, любимые черты. Эта заветная фотокарточка до сих пор у меня и я храню её бережно. Вместе со второй, нашей совместной, помнишь? Ты пригласил фотографа из города специально для того, чтобы сделать на память снимок, где мы вдвоём. Я очень волновался, потому что никогда в жизни не фотографировался и боялся всё испортить. Мы остановились у дороги на краю луга, что простирался бескрайним морем за нашими спинами, на фоне виднелись холмы и колосились маки и луговые травы. Ты взял меня за руку, одетый в свой шнурованный бархатный жилет тёмно-изумрудного цвета, такого же цвета брюки и белую рубашку и улыбнулся в камеру лёгкой улыбкой. Я сжал твою руку в ответ и не мог не улыбнуться тоже. Щёлкнула вспышка. Я был так рад, что теперь у нас есть фотография, где мы вдвоём. Тэён сидит, забравшись на забор, сжимает перекладины мозолистыми ладонями и не сводит глаз с дороги. Сегодня он приедет. Ровно год с момента их знакомства, там, в тени клёна на вершине холма. Его сердце стучит учащённее, когда он замечает фигуру всадника в конце дороги. Врезается ладонями в доску перекладины сильнее, закусывает губу. До слуха доносится стук копыт и тихое ржание гнедой кобылы. Силуэт приближается, сердце рвётся из груди птицей. Лошадь замедляет бег, переходит на рысцу, затем на шаг и останавливается, всадник тут же спрыгивает с седла и встаёт напротив юноши. Долго смотрят друг в другу глаза, прежде чем: — А ты возмужал за эти полгода, Тэёни. — Ты стал ещё красивее, чем раньше. Как такое возможно? Джэхён подходит медленно, ставит руки по обе стороны от застывшего как вкопанный и улыбающегося счастливо младшего, скользит взглядом по лицу, изучает каждую черту, мягкость щёк, шрам у глаза, чёткий овал лица. Тэён протягивает руку, кладёт на затылок, перебирает с наслаждением ореховые пряди: — У тебя отросли волосы. — У нас впереди целое лето. И будто не было этих полгода разлуки, с тех пор, как Джэхён провёл Рождество с Тэёном и уехал, будто не существовало вовсе тянущихся однообразной морозной чередой всех этих дней без него. Теперь они снова подле друг друга, катаются верхом по лугам, читают друг другу книги вслух, лёжа под куполом бирюзового неба, занимаются любовью в укромных уголках на краю поля или под ивами у озера. Время несётся галопом и вот уже снова наступает осень, Джэхён возвращается на учёбу, снова болезненный миг расставания, но они уверены друг в друге и крепости своих чувств, клянутся писать чаще и в нетерпении ждать встречи. Так за долгими разлуками, трепетными письмами, совместно проведённым летом пролетают ещё два года. Тэёну почти двадцать, он стал мужественнее, пропала подростковая угловатость, мышцы стали проступать отчётливее, линия челюсти — острее, в глазах — отпечаток зрелости, лишь хромота никуда не делась. Он повзрослел, теперь он — за место отца, которого снежным мартовским днём унёс сердечный приступ. Мама не смогла пережить тоски, ослабела и, подхватив воспаление лёгких, ушла следом за любимым мужем спустя всего лишь месяц. Тэён в одиночку содержит мастерскую, трудится, не покладая рук, а ночами плачет в подушку от одиночества и тоски. Хочет рассказать в письмах Джэхёну о том, как ему больно без родителей, как сильно скучает по ним, как ему страшно ночами, когда он совсем один в доме и матушка больше не разбудит и не позовёт завтракать, а отец не взглянет сурово и не потрепет по плечу — скупая похвала. Но он ни слова не пишет о своём состоянии, лишь коротко извещает о печальных событиях, но заверяет, что с ним всё в порядке, совсем не хочет тревожить старшего, отвлекать от учёбы. Джэхён пишет много слов соболезнования, строки наполнены искренностью и эмоциями, он хочет скорее приехать, но академия закрытая и отпроситься очень трудно. Он заверяет, что будет подавать прошение о разрешении выехать в деревню хоть на день, но не хочет давать ложных обещаний. Они, как обычно, встречаются вновь лишь на исходе весны, когда зацветают маки. Джэхён ранним утром врывается в дом на окраине деревни, где теперь так тихо, и, не говоря ни слова, заключает в объятия сидящего у окна в крошечной гостиной Тэёна. — Я хотел приехать сразу же, как узнал печальные новости, но в академии очень строго с отлучками, они не разрешили, у нас усилились тренировки, командир корпуса наотрез отказался… Я был так зол, так расстроен… прости меня, я должен был приехать, нарушив запрет, ты ведь был совсем один, мой ангел… — он утыкается лицом в плечо пропахшего сырой глиной, молоком и медовыми травами юноши, крепко сжимает его стройный стан. Тэён чувствует, как он дрожит, обнимает в ответ крепче: — Всё хорошо, ты же сейчас здесь… я понимаю, я не виню тебя ни в чём… — Нет, и всё же я должен был увидеться с тобой, найти способ, наплевать на запрет, я должен был быть рядом с тобой в это трудное время… Я не должен был тогда дерзить командиру корпуса, он из принципа упёрся и не дал разрешения, я виноват, прости меня… Мне так жаль… Мне очень жаль, что ты проходил через всё это в одиночку… — Я справляюсь, не вини себя, Джэхёни, всё равно ты не смог бы их вернуть. Я учусь жить без них… но я правда справляюсь, главное, что ты сейчас здесь. Он касается затылка старшего, отнимает его лицо от своего плеча, заглядывает ему в глаза и видит мокрые дорожки на щеках, хрустальные слёзы в глазах цвета каштана. Сердце его ноет от этой картины, он никогда прежде не видел студента плачущим, жадно покрывает поцелуями влажное, блестящее от солёных слёз лицо, шепчет: — Всё хорошо, всё хорошо, я люблю тебя, я так скучал по тебе, я так счастлив, когда ты рядом. — Я люблю тебя, мой нежный друг, и всегда буду. Они ещё долго сидят в залитой солнцем комнате в объятиях друг друга, сердца стучат в унисон, маленькая муха тихо бьётся о стекло. Потом Тэён тянет его на луг, где они молча гуляют среди многообразия цветов и душистых трав, рука в руке. Джэхён срывает мак и прикрепляет младшему в волосы над ухом, тот отмахивается: «Перестань, я же не девчонка», но старший лишь улыбается: «Ты самый красивый и тебе идут цветы». — Возьми меня здесь, прямо на лугу, — Тэён берёт за изящные, но сильные запястья, смотрит ланью из-под длинных ресниц, серьёзно и трепетно. — Я так истосковался по твоей ласке, по твоему прекрасному телу и жарким объятиям. Джэхён резко притягивает его к себе, целует напористо, проталкивая язык глубоко в рот, стягивает рубашку младшего через голову, нетерпеливо расстёгивает петельки жилета, пальцы трясутся, и Тэён перехватывает их, помогает расстегнуть и снять мешающие предметы одежды, позволяет опрокинуть себя на цветочное ложе, подставляет шею, грудь и мягкий плоский живот под горячие малиновые губы старшего. Джэхён объясняет ситуацию тётушке, говорит, что поживёт этим летом у друга. Та не чинит препятствий, лишь добродушно ворчит, чтобы иногда заходил навещать старушку. Теперь они живут вместе в старом доме рядом с гончарной мастерской, где Тэён проводит большую часть времени — иногда Джэхён сидит рядом, не мешая тому работать, то что-то читает вслух, то, чаще, молчит и просто наблюдает за проворными руками младшего, что формирует очередной глиняный кувшин или горшок. И это тихое присутствие возлюбленного наполняет сердце Тэёна покоем и счастьем. — Каким ты видишь наше будущее? — с мечтательной улыбкой на устах интересуется Тэён, болтая ногами в тёплой прозрачной воде, где на илистом дне собираются стайки рыбок, колышется водоросль. Камыш вокруг пирса тихо шумит, величавый белоснежный лебедь неспеша проплывает у противоположного берега, изгибая грациозную шею. Эта безмятежная пристань уже давно стала их местом, так же как и холм с клёном на вершине, и цветущее рубиновыми маками, что достают по пояс, поле. Солнце пригревает его светлокожие бёдра, обнажённые плечи и грудь — он в одном белье, нежится в июльском тепле. Сидящий рядом Джэхён тоже раздет по пояс, сидит, подогнув одну ногу и обхватив её руками, вторую спустив в воду, предварительно подвернув брючину. Он молчит только долю секунды, прежде чем звучит тёплое и проникновенное: — С тобой. А где, как… не столь важно. Главное, чтобы ты был рядом. У Тэёна розовеют уши от удовольствия, он вертит в узловатых пальцах гладкий камушек, отводит назад руку и приметившись, бросает — камушек отскакивает от воды, прыгая по озёрной глади, и скрывается из виду. — Нет, ну серьёзно, как ты себе представляешь его? Закончишь академию, поступишь на службу в армию? Станешь каким-нибудь генералом в расшитом мундире, весь строгий, важный и в орденах? — хихикает, легонько толкает старшего в плечо. — Поступлю. С детства мечтал. Сам выбрал, не послушался отца. Может, однажды стану инструктором в военной академии, буду обучать новичков. Наш инструктор по стрельбе как-то намекнул, что из меня вышел бы хороший учитель, ведь я прилежный, способный студент, отличаюсь дисциплиной и терпеливым нравом. Закончу академию в звании лейтенанта, а там уж посмотрим, может дослужусь и до более высокого. Только вот намного больше, чем карьерные амбиции, мне важно другое. Я страстно мечтаю о том, чтобы ты всегда был рядом и мы шли по жизни вместе… без тебя я уже не смогу. Только вот сможешь ли ты? Ведь быть вместе с военным не просто… — голос Джэхёна становится глубже, взволнованнее, он разворачивает Тэёна к себе за плечи. — Я куплю нам дом, я хочу жить с тобой до самой старости, у меня достаточно средств, тебе не придётся всю жизнь сидеть за гончарным станком. Ты достоин самого лучшего, я готов стать для тебя опорой, обеспечить всем чем пожелаешь, и если только ты готов и не боишься покинуть родную деревню… я выпущусь из академии и заберу тебя в город, ты не будешь ни в чём нуждаться, а летом мы будем приезжать сюда. Что скажешь? Если ты против, только скажи, я не хочу решать за тебя, принуждать, я придумаю что-нибудь и… — Джэхён, родной мой, — ладони ложатся на раскрасневшиеся щёки будущего офицера, который волнуется так явно, что его привычная невозмутимость испаряется. — Я готов последовать за тобой куда угодно. Теперь я сирота, близкой родни у меня больше никого нет, так что… хоть город для меня непривычен и пугает, не скрою, ради тебя и с тобой я покину деревню без сожалений. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — выдыхает старший, перехватывая тонкие кисти, целуя голубые венки. — А я хочу, чтобы счастлив был ты. Мой возлюбленный — одарённый, блестящий ученик военной академии и должен строить карьеру, идти за своей мечтой. А для меня счастье — это быть с тобой. Поэтому пожалуйста, позволь мне быть рядом, если надо, я буду жить в бараках, где угодно, только я не хочу расставаться с тобой, мысль о возможной разлуке бередит моё сердце… — Мы преодолеем все преграды, я не боюсь, только будь со мной, душа моя, мой Тэёни… будь со мной на всю оставшуюся мне жизнь. Джэхён прижимает мозолистую ладошку к своей обнажённой груди, целует в висок, долго припадая губами. Тэён ластится будто милый щеночек, болтает ногами, что по середину икры в воде, с мечтательной восторженностью: «Я хочу, чтобы у нас был красивый сад, научусь выращивать цветы… хочу клумбы из маков, непременно, и может, ещё розовые кусты? И давай заведём собаку. Какую-нибудь добрую дворняжку с хвостом-бубликом. И кошку, ласковую, пятнистую! " Джэхён кивает, шепчет куда-то в непослушные волосы: «Конечно, всё как ты захочешь, душа моя», тоже бросает камушек в воду, но тот не отскакивает, сразу тонет, Тэён хихикает: «Совсем не умеешь кидать, давай научу». Джэхён внезапно становится серьёзным, разворачивает Тэёна к себе за плечи, так что тот вытаскивает ноги из воды, сгибает их по-турецки и распахнутыми глазами смотрит на студента. — Ты чего это? — У меня есть кое-что для тебя. Я привёз их из города, — темноволосый запускает руку в карман брюк и выуживает оттуда что-то, зажимает в кулаке. — Пусть они символизируют наш союз, союз двух любящих сердец. Так я буду всегда с тобой… может быть, так тебе будет легче перенести то время, что мы не вместе, — он раскрывает ладонь, на которой в лучах солнца поблёскивают два тонких золотых кольца. У младшего перехватывает дыхание, трепет дрожью окутывает его. Джэхён берёт его за запястье, медленно надевает колечко на безымянный палец, второе надевает на свой и сжимает худые руки в своих горячих. Глаза в глаза. — Джэхён, это прекрасно, — еле слышно. Наклоняется к изящным рукам старшего и оставляет на длинном пальце поверх кольца нежный поцелуй. — Я твой, навсегда твой. — А я только твой, — с пылом отвечает, прижимает свою руку, держащую тэёнову, к обнажённой груди младшего, так что их обе руки теперь лежат поверх сердца Тэёна. Так проходит лето и ещё один год. По-прежнему письма, встреча на Рождество, а потом Джэхён выпускается из академии в звании лейтенанта и в начале лета приезжает к Тэёну в деревню. — Осенью переезжаем в город, я поступлю на службу в воинскую часть, жить будем недалеко от неё, больше не расстанемся никогда, — говорит на закате Джэхён, прикрыв глаза от слепящего абрикосового солнца, что золотит край луга. Цикады громко стрекочут, высоко в небе проносятся ласточки и стрижи, Тэён обнимает возлюбленного со спины, прижимаясь щекой к выступающим сквозь рубашку позвонкам между лопатками, вдыхает ставший до боли родным запах сосны и персиков. Их сердца наполнены безмятежностью и счастьем этого умиротворённого момента, когда солнце плавно закатывается за горизонт, воздух пьянит ароматом трав и цветов, а мысли полны мечтами о светлом совместном будущем. Но однажды в конце лета, когда август плодоносит урожаем, пахнет сладкими яблоками, когда колосится в полях лён, приходит письмо. Джэхён сжимает его в руках и долго смотрит, сидя на диване в гостиной, широко расставив ноги и опустив локти на колени. Тэён заглядывает из кухни, рубашка перепачкана мукой, к худеньким пальцам прилипло сырое тесто, он ярко улыбается и восклицает: — На ужин решил испечь пирог с яблоками, конечно, я не так хорош в этом, как покойная матушка, но думаю, должно получиться неплохо… этот сорт яблок очень сладкий. Он замечает напряжённо сжатые губы возлюбленного, залёгшую морщинку на лбу на его серьёзном, почти суровом лице и ковыляет к дивану, на ходу вытирая руки полотенцем, закинутым на плечо: — Что-то случилось, Джэхёни? Не получив ответа, спрашивает дальше, стараясь звучать ровно: — Это из города, от отца? Матушке нездоровится? Джэхён сжимает бумагу сильнее, чуть поднимает голову. — Нет, родители в порядке. Это не от них. Это… — он замолкает, и Тэён пугается его серьёзного тона, в сердце шевелится нехорошее, тревожное предчувствие. — Не молчи, прошу тебя, — он садится рядом на диван, пытается перехватить взгляд старшего. — Северную границу перешли войска соседнего государства. Выпускники военной академии должны как можно скорее отправиться на границу. Тэён, началась война. Юноша роняет полотенце на пол. Сидит в оцепенении, не шевелясь. Потом медленно вынимает из рук Джэхёна письмо, вчитывается в написанные строгим почерком строки. Утром они нежились в постели в объятиях друг друга, вместе готовили завтрак, громко смеялись и болтали о планах на день, каких-то пустяках. Тэён работал в мастерской, а Джэхён молча наблюдал как ловкие руки пачкаются в сырой глине, как в них рождаются кружки, тарелки и прочие изделия. А сейчас в маленькой гостиной напряжённая тишина, только в открытое окно доносятся звонкие трели пташек да отдалённый лай собаки. — Я обязан выехать туда уже послезавтра, — голос Джэхёна твёрд, отдаёт сталью, горечью. — Поезд отправляется в семь часов вечера. Это мой долг. Он вскакивает с дивана, начинает мерить шагами комнату, на стене тихо стучат старые часы с кукушкой. Тэён поднимает с пола полотенце, нервно комкает его в руках. — Я понимаю, — его голос тих и прячет в себе глубокую боль. — Понимаю, это твой воинский долг. Это был твой выбор — стать военнослужащим. Джэхён замирает, потом подходит, опускается на колени, берёт его за руки, всё ещё сжимающие мертвой хваткой полотенце, заглядывает в лицо. — Это всё так внезапно. В городе последнее время ходили слухи, что скоро случится война, но никто не верил, никто не воспринимал это всерьёз. Все, с кем я говорил, всё, что слышал от отца — все смеялись, никто не считал, что такое случится. Но оно случилось. Сейчас важно как можно скорее отправиться на защиту границы, не дать им вторгнуться дальше. Пока задействованы только регулярные войска и выпускники военных академий, надеюсь, жители не будут призваны, хочется верить, что до этого не дойдёт. Тэён сглатывает и стискивает челюсти: — Я бы пошёл с тобой, если бы меня вдруг призвали, но моя проклятая хромота… я не смогу даже оказаться полезным… — Нет, Тэён, я только рад, что в случае чего, тебя не призовут из-за твоего увечья. Так мне спокойнее, я хочу знать, что ты в безопасности. Они замолкают, сжимают руки друг друга. Тэён сидит, сгорбившись, пытается дышать как обычно, но его грудь словно сдавили сильные тиски. Джэхён целует его пальцы, на которых засохло тесто для пирога, прижимает их к щеке, гладит большим пальцем кольцо. — Милый, твой пирог сгорит, пойдём на кухню, — прерывает вязкое молчание старший, поднимается на ноги и уверенно тащит бледного и дрожащего Тэёна в соседнюю комнату, пропахшую ароматом сладкого яблочного пирога. — Всё это как снег на голову. Мне страшно, — говорит Тэён ночью, когда они лежат в постели у себя в спальне. Он смотрит в потолок, заведя руки за голову, и его светлые волнистые волосы разметались по подушке. Джэхён лежит рядом на боку и не сводит глаз от укрытого сумерками лица юноши, по которому скользит лунный свет сквозь неприкрытое занавеской окно, пляшут ночные тени. — Я ждал тебя каждый год, пока ты учился, почему судьба снова разлучает нас? Тогда, когда мы только-только обрели друг друга, чтобы остаться вместе навсегда? — в его голосе горечь, тяжёлый привкус тоски и боли. Он усиленно моргает, шумно вздыхает и зажмуривается. Джэхён тут же поднимается на локте, кладёт руку на бледное лицо, гладит щёку. Кончиками пальцев ощущает влагу на коже, наклоняется, собирает солёную жидкость губами, проводит носом по тонкой коже. — У нас осталось только около двух суток. Я не хочу думать о том, что будет после, — слёзы стекают по щекам, но голос почти не дрожит. — Я буду жить лишь надеждой на то, что ты скоро вернёшься ко мне. Джэхён ничего не отвечает, только перемещается медленными, нежными поцелуями на шею, прижимается всем телом теснее. У Тэёна дёргается кадык, он сдерживает рвущееся наружу рыдание, обхватывает Джэхёна за плечи так крепко, как только хватает сил, утыкается носом в ключицы. Находят губы друг друга, занимаются любовью, страстно, как в последний раз, лаская тела друг друга, наполняя тесную комнату стонами и горячим тяжёлым дыханием. Когда всё заканчивается, Тэён сворачивается клубочком у бока старшего, укладывая руку ему на подтянутый торс, а голову на область сердца и смотрит в стену, на которой пятна от лунного света. — Я боюсь заснуть. Что если я проснусь, а тебя нет рядом? — Я здесь, я с тобой, — откликается Джэхён, заключая юношу в кольцо рук. — Попробуй поспать, мой нежный ангел, уже три часа ночи. Я буду охранять твой сон. — Я буду писать тебе на фронт каждый день, — он тяжело сглатывает, обхватывая поперёк тело старшего, будто хочет удержать, не дать тому исчезнуть. Веки наливаются свинцом, и он не в силах сопротивляться сну, устало засыпает на груди Джэхёна. Тот гладит его по вьющимся волосам и долго смотрит в окно, где над полями мерцает молочно-белый диск луны. Вокзал оживлён и наполнен суетой, толпящимися людьми, криками и стуком колёс чемоданов, женский голос объявляет об отправке и прибытии составов по громкой связи. На широких плечах Джэхёна форма сидит как влитая, жёсткий кожаный ремень перетягивает стройную талию, ореховые волосы прикрыты фуражкой, на высоких сапогах играют солнечные блики. В этот обычный жаркий августовский день они должны были кататься верхом на Герцогине по лугам и обсуждать скорый переезд в город, начало новой жизни. Но вместо этого — вокзал, забитый людьми в форме, суматоха вокруг, тяжёлый камень на сердце. Они вылезают из двуколки, извозчик неопределенно машет рукой, прячет монету в карман, дёргает вожжи, и короткогривая кобыла, серая в яблоках, ускоряет шаг, тянет повозку за собой. Тэён хотел бы, чтобы этот миг никогда не настал — когда они стоят посреди вокзала друг напротив друга и до отправления поезда десять минут. — Мы сделаем, всё, что в наших силах, чтобы быстрее решить этот конфликт и не дать войне захватить страну, — сухим голосом роняет Джэхён, бросая мрачно-тревожный взгляд куда-то вдаль. Затем переводит его на Тэёна, который ниже на пол-головы, и его взгляд проясняется, лучится теплом и такой нежностью, что Тэён не может и пальцем пошевелить, просто смотрит в глубину каштановых глаз и тонет, тает, трепещет, суетящиеся и спешащие люди вокруг вдруг перестают существовать для него. Время останавливается. Сейчас есть только они вдвоём, их гулко бьющиеся в унисон сердца и пристальный, глубокий зрительный контакт. — Позаботься о Герцогине, я оставляю её тебе, ей нравится в деревне и вы с ней отлично ладите. Иногда мне казалось, что она любит тебя больше, чем своего хозяина, — он улыбается, он как всегда спокоен, собран, но на дне глаз печаль, чёрная тоска, и её не спрятать, не укрыть. — Я хорошо позабочусь о ней, обещаю. С родителями уже попрощался? — Да, маменька долго плакала, отец ругался, что надо было мне выбрать карьеру адвоката, тайком прятал слезу. Мы не можем ничего поделать, кто-то должен защитить мирных жителей. Я всегда мечтал о том, что послужу на благо родине, и хотя я и представить не мог, что они вторгнутся на нашу территорию, где-то в глубине души я был готов к этому. Я исполняю свой долг. Я знаю, что тебе больно, что тебе страшно. Мне тоже, душа моя, Тэёни, мне тоже страшно и невыразимо горько от разлуки с тобой. Но мысль о том, что ты ждёшь меня, придаёт мне сил и отваги. Только жди меня и мы однажды встретимся вновь. — Береги себя там. Пусть моя любовь хранит тебя, мой нежный возлюбленный, свет моего сердца, Джэхёни, — шепчет Тэён. Джэхён берёт его руку своими обеими и крепко сжимает. Раздаётся свисток, станционный смотритель предупреждает, что до отбытия поезда осталось две минуты. — Я буду ждать тебя. Я буду приходить к тебе во снах. Буду думать о тебе каждое мгновение, проведённое за работой и повседневными делами. Мысли о тебе согреют меня самым холодным осенним днём. Пусть ангелы хранители берегут тебя. Джэхён крепко прижимает руку к своей груди поверх мундира и выдыхает одними губами: — Я люблю тебя. Чтобы ни случилось, пожалуйста помни, что я люблю тебя. Ещё один гудок, состав забит солдатами и офицерами, они машут руками и шлют воздушные поцелуи своим жёнам, возлюбленным, обнимают друг друга за плечи, кто-то громко поёт песню, не попадая в ноты. Джэхён разворачивается, скрипнув сапогами, приближается к знакомому офицеру, коротко отдаёт честь, запрыгивает в вагон, офицер последним заходит вслед за ним. Состав трогается. Чтобы ни случилось, помни, что я люблю тебя. Я вспоминаю, как ты любил заправлять мне в волосы цветы, особенно маки. Я смущался и ворчал, что это так по-девчачьи, но ты настаивал, что мне идут цветы. Вспоминаю, как ты сидел и молча, терпеливо наблюдал за моей работой за гончарным кругом, поначалу я слегка стеснялся, что ты смотришь за каждым движением, но потом привык настолько, что мне нравилось, что ты рядом, когда я работаю, ты вдохновлял меня лепить из глины сосуды новой, необычной формы, придавал мне сил, когда я чувствовал, что совсем устал. Когда родителей не стало и ты приехал ко мне, ты стал для меня всем, воздухом, которым дышать, я жил тобой, я чувствовал себя живым, без устали возился с обустройством дома, чтобы тебе нравилось жить со мной в бедной деревенской хижине, учился стряпать, мне хотелось готовить для тебя и заботиться о тебе, но тебе, кажется, это всё было совсем не важно, ты светился счастьем только от того, что мы были вместе. Я влюблялся в тебя всё больше и больше каждый день, каждую минуту. Ты помнишь как мы были счастливы? Разве такое бывает, чувствовать себя настолько счастливыми? Я до сих пор ношу кольцо, которое ты подарил мне тогда, на нашем пирсе у озера, я никогда не снимал его и не снимаю теперь. Я всё ещё работаю в мастерской, больше ничего не умею. Завёл кур и корову, ухаживаю за ними, соседи добры ко мне и помогают чем могут. Часто езжу верхом на Герцогине, всё вокруг покрыто молодой травой, дни всё теплее, цветут яблони. Прости, что мой почерк так коряв, я так и не научился писать так же красиво, как и ты. Знаешь, ты приснился мне три дня назад. Ты и раньше мне нередко снился, снился вокзал, снилось, как мы занимаемся любовью, как танцуем на зеркальной глади озера, снился огромный дом с розовыми кустами и маленькой ласковой собачонкой. Но три дня назад мне приснился особенный сон. Огромное, бескрайнее поле, покрытое красными как рубины маками. Они везде, куда хватает глаз, а над головами ярко-синее небо. И ты идёшь ко мне по этому необъятному лугу, и вокруг качают головками алые маки, наши с тобой цветы. Ты подходишь ко мне, улыбаешься так, что ямочки сияют ярче солнца, и берёшь меня за руки, как обычно ты это делал, нежно, с любовью, будто я — твоё самое драгоценное сокровище. Я знал, что так оно и было. Потому что ты — самое большое сокровище для меня. Так было и так будет всегда. Я всё ещё отчётливо помню это прикосновение, словно оно было наяву, а не во сне. Этот сон самый реалистичный из всех, что мне снились. На тебе была твоя белоснежная рубашка в кружевах, твои глаза цвета каштана улыбались, лучистые, любящие, счастливые. Когда я проснулся, я долго не мог понять, что это был сон. Я чувствовал на коже твои прикосновения, по которым так отчаянно тосковал, твой взгляд и улыбка стояли перед глазами, будто их изображение было выжжено на сетчатке моих глаз, я чувствовал твой запах с еле заметным оттенком сосновой свежести и персиков, такой до болезненной дрожи родной. Иногда я думаю, почему судьба распорядилась именно так? Почему всё сложилось так? Я отдал тебе всего себя, отдал всё, что у меня было, свою душу и своё сердце. Три дня назад, вечером того дня, когда ты во сне пришёл ко мне по маковому полю, мне пришла телеграмма. Война завершилась, она продлилась год и вот наконец всё кончено, враги ушли. Это должен был быть наш счастливый день. Как я мечтал, что ты выбежишь из вагона, повзрослевший на год, но живой, здоровый, сияющий своей прекрасной улыбкой с ямочками, которые я мечтал исцеловать вновь и вновь. Я не помню, что я делал эти три дня, но помню, что не плакал. Твоё последнее письмо я помню наизусть, слово в слово. «Мой нежный друг, все говорят, что победа близко. Я мечтаю как снова увижу тебя, коснусь губами твоих нежных ангельских губ, снова сожму твою мозолистую ладонь в пятнышках глины в своей. Я полюбил запах глины и скучаю по нему. Я скучаю по твоему голосу, хоть я и помню его так чётко, будто слышал вчера, но я хочу снова услышать его наяву. Жажду сжать твоё хрупкое тело в своих объятиях и не отпускать ни за что. Завтра предстоит тяжёлый бой, твоя любовь придаёт мне сил и гонит страх. Я хочу, чтобы ты знал, что, каким бы ни был исход этого боя, я люблю тебя и буду любить даже на том свете. Я не раз был в одном шаге от смерти, она со свистом пуль проносилась очень близко, но твоя любовь берегла меня. Я спокоен, потому что война на исходе, победа совсем близко и ты в безопасности, тебе ничто не угрожает, ты дома, там, где уже зацветают яблони и скоро зацветут маки. Это главное. Когда я пишу тебе эти строки, я целую кольцо на своём безымянном пальце, что напоминает о тебе ежесекундно и мысленно целую тебя. Вспоминаю все наши совместно проведённые минуты, поездки верхом, прогулки, твои ласковые тёплые руки, твой взгляд, что всегда был полон любви и нежности, ты просто не умел смотреть иначе. Чтобы ни случилось, я всегда буду любить тебя и это не изменит никакая разлука. С любовью, навеки твой, Джэхён.» Ты погиб, защищая товарища. Совсем немного не дожив до победного конца. Судьба оказалась жестока, однако я не могу ненавидеть её, потому что это она послала мне тебя и позволила испытать самое настоящее счастье, почувствовать это неземное блаженство — любить и быть любимым. Любовь напоминает мне ветер, я не могу больше увидеть её, ты больше не рядом, но я могу почувствовать её, моё сердце переполнено любовью к тебе. Ты навсегда останешься в нём и я уже никого никогда не полюблю так, как я люблю тебя. Я благодарен тебе за то, что ты подарил мне эти мгновения истинного счастья и истинной любви. Я никогда не забуду ни нашую первую встречу под клёном, когда наши сердца потянулись друг к другу и выбрали друг друга, ни строк твоих писем, ни твоих последних слов, сказанных на вокзале, прежде чем поезд унёс тебя вдаль, за тысячи километров, навсегда разлучив нас. «Чтобы ни случилось, пожалуйста помни, что я люблю тебя.» Однажды мы встретимся вновь, мой милый друг Джэхёни, я знаю это. Мы пойдём по бескрайнему лугу рука в руке и тогда уже ничто на свете не будет способно разлучить нас. Совсем скоро зацветут маки. С любовью, навеки твой, Тэён.