Down

      

Traveler, your footprints are the only road, nothing else.       A. Machado, Caminante, no hay camino. Translated into English by M. G. Berg and D. Maloney              Путник, нет дороги, кроме твоих же следов.       А. Мачадо, Caminante, no hay camino

             Вот как началось утро Великого Магистра Ордена Семилистника, который из-за плотного дневного расписания проснулся засветло: его постель — вместе с ним самим — мягко съехала с тёмного балкона в воду и, медленно вращаясь, поплыла вниз по реке.       И данный факт оказывался весьма интригующим сразу в нескольких плоскостях.       Во-первых, его вполне обычная постель (ну ладно, не самая обычная, но при этом всё равно почти не зачарованная и конструктивно стандартная) — то есть плотная простыня, девять подушек и три одеяла — не обладала плавучестью. Сказать вернее, не должна была ею обладать, хотя действительность свидетельствовала строго об обратном. Во-вторых, в его орденской спальне в Иафахе, где он также должен был находиться, отродясь не имелось балкона. В-третьих, под её окнами не протекал Хурон. В-четвёртых, раз уж на то пошло, окружающая Магистра тёмно-серая река Хуроном и не являлась. В-пятых, помимо этой реки, ничего знакомого вокруг не наблюдалось, не говоря уже о том, что и знакомство с нею состоялось не далее как секунду назад. В-шестых, оказалась одурачена защита одного из самых защищённых замков столицы, а также сего замка начальствующее лицо. В-седьмых, вышеозначенному лицу не требовалось прикладывать ни капли усилий, чтобы оставаться на плаву.       Ну и в-восьмых, приятная деталь: магией Макса тут и не пахло. Как в переносном смысле, так и в прямом. То есть магией как таковой — как раз-таки пахло, можно сказать даже, неудержимо разило. Но вот определить чьей — при всём желании не получалось.       Единственное, что Шурф чувствовал наверняка, со всей возможной уверенностью: магия эта не была враждебной. При этом ни чувствование, ни уверенность не помешали ему сотворить один за другим четыре комплекса заклинаний, изобретённых сильными колдунами в разнообразные неспокойные времена как раз для подобных случаев — когда вокруг творилось нечто странное, а интуиция молчала.       Итак, враждебной она всё-таки не была (насколько можно утверждать подобное о столь разносторонней вещи как магия). Итак, интуиция молчала.       Молчала предутренняя чуть окроплённая звёздами мгла; робеющий ветер семенил вокруг плеч в белоснежной сорочке и не решался к ним прикоснуться.       Шурф сел на простыне, улыбнувшись, скрестив ноги, наколдовал гребень, разделил волосы пробором и привёл их в порядок. После этого он погрузил руки в реку: холодная, плотная — зачерпнул хорошую пригоршню и, наклонившись над краем постели, умылся. Занимательно: всего десять лет назад он не стал бы так запросто умывать лицо колдовской субстанцией. По крайней мере отвёл бы себе чуть больше времени на сомнения. Также десять лет назад он не испытал бы лёгкое облегчение оттого, что эта колдовская субстанция не пахнет Максом. Вернее, испытал бы — но по иной причине. Сейчас-то он уже не настораживался (почти), представляя, как Макс заныривает в очередное чудо.       Шурф стряхнул несколько капель ладонями в пустынную темноту. На лице осталась влага и ощущение пощипывающей свежести. Ветер отважился раздуть из неё настоящую прохладу — что, в целом, и подобало при такой хрупкой, прозрачной и беззвучной темноте. Всё же хорошо без присутствия Макса.       Кстати, интересно было бы в темноте рассмотреть кабинет Великого Магистра. Но не в такой, а совершенно полной — прежде такое не приходило в голову. Да, почему бы и нет! И поискать заметки леди Кинн, наиболее удачливой любовницы Магистра Мони Маха, об интерьерных элементах кабинета: в орденскую библиотеку они за незначительностью не попали, а жаль. И любые дневники других его любовниц, должно быть, это удивительные женщины! Почему только Шурф не подумал об этом раньше?       Река тянулась от одного горизонта до другого; между ними вдалеке тянулись пологие берега, переходящие в равнины, тянулась трава цвета тёмного, исключительно дорогого железа. Цвет железа занимал вокруг почти всё: оплавляющийся в бесконечности свод неба, сине-стальную гладь воды и её глубину (Шурф не поленился лечь на живот и погрузить туда голову, отчего волосы слиплись длинными печальными треугольниками), огромное облако, похожее на горбатую спинку Дорота, прибрежный песок, притеняющие друг друга качания трав и далеко впереди — поскольку простыня перестала вращаться и подчинилась течению — едва проклюнувшийся серебристым сплавом свет.       И этот факт тоже заслуживал внимания, потому что Шурф, как и любой урождённый угуландец, отлично различал в темноте цвета. Собственно, различать их он и не переставал — просто они оказались такими, мглисто-серыми, словно кто-то специально ему показывал, как видят темноту другие, рождённые от Ехо в глухой дали. Например, Макс… Всё же хорошо, что его присутствия здесь не ощущалось.       Вода стекала с волос на мокрые плечи, и дальше с плеч — под ткань, на грудь, спину и живот. Простывшие пузыри ночной рубашки жались к телу. Пусть остаётся так. Раз сорочка намокла от этой наколдованной воды, значит, была полноправной частью магии и, следовательно, до тех пор пока не причиняла неудобств, имела право оставаться, вместе с сухими подушками и слипшимися волосами. Шурфу хватало уважения к себе на то, чтобы причесать их после ночного сна, но и к магии — чтобы не отвлекаться на причёсывание теперь.       В конце концов, это серьёзная услуга со стороны Неизведанного — взять и прийти самому. Особенно — теперь, когда его уже хочется, но ещё не настолько, чтобы освободить время любой ценой. Кроме того, оно потому и носит своё название, что допускает нечто, с чем ты можешь не справиться — это заранее неизвестно.       Хотя надо признать, неизвестности подобного рода Великому Магистру попадались всё реже. Благодарность за это до известной степени принадлежала Максу. Ну что ж.       Шурф выбросил из головы посторонние мысли. На этой реке он был один, и она принадлежала ему одному. Одному. А он — на время принадлежал ей.       Ветер облизал живот мокрой сорочкой, и Шурф втянул его, резко выдохнув, — всё ещё сильно холоднее тела.       Однако насколько редкое и элегантное это удовольствие — отдать себя во власть Неизведанного.       Ниже по течению на самой границе зримого показался некий бугорок, и Шурфа долго, неспешно приближало туда. Он накинул на плечи тёплое одеяло и вглядывался в длинную чёрную линию, где небо врезалось в землю и пронизывало её короткими, но густыми корешками, как ташерская сладко-остро-солёная водоросль цер — верхний слой воды.       Всего каких-то пару тысячелетий назад водоросли собирали и использовали вместо соли бедняки — главное было вынуть плантацию целиком и высушить неповреждённой, чтобы не утратила вкуса. Занятие непростое: именно в верхний, как бы плёночный слой воды удивительно короткие корешки впивались так, что проще оторвать. В сегодняшние же дни знание об этой особенности, равно как и искусство аккуратного сбора, оказалось не утрачено потому, что те самые два тысячелетия назад цер вошла в моду, перекочевала на столы элит и уже за четыреста пятнадцать дней до рождения Шурфа попала в Обязательный Исторический Кулинарный Список Малых Пряностей.       Кстати, надо бы наконец навестить Базар на Холмах в Куманском Халифате, да, непременно! И Беспорядочный торг в Лохри, и кочующие лавки в Тулане, и Великое Торжище в Ирраши, и особенно — так называемую «развалку с чем придётся» на Укумби, которую Шурф видел всего однажды, отметил как неплохую и не навещал потому, что лучшее неизменно оставалось врагом хорошего.       И всё же… Если лучшее длится достаточно долго, то наступают времена, когда просто хорошее покажется соблазнительнее.       Да, это касается далеко не только Сумеречного Рынка.       Под такие размышления бугорок вырос в пещеристую скалу. За ней показалась другая, третья — они поднимались над водой, как окаменевшие лысеющие головы, ещё сохранившие кое-где тонкие длинные пучки сероватых волос.       Простыня заплыла под широкий и неровный свод пещеры. Шурф оглянулся: проём чуть светлел, до половины занавешенный свисающими кистями лишайников. Ажурный, хрупкий, словно дрожащий лишайник частично зарос и стены пещеры, впадины, корни сталактитов, покрыл пятнами купол — там, где время не проело в камне колодцы. В них заливался едва видимый свет уходящей ночи и оседал полупрозрачной пылью на оголённых выступах.       Колодцы… Высокие, округлые, слоистые стены.       Почему-то всплыло в мыслях, как совсем недавно, всего три дня назад, у Макса случился вечер воспоминаний о своём прежнем мире, и он пересказывал сказку, где одна девица падала в колодец, сначала казавшийся бесконечным, а потом закончившийся — down the rabbit hole. Это была сказка не на родном языке Макса. Он отвлёкся, так и не довёл пересказ до конца, оставив Шурфа в неприятном неведении относительно окончания истории, но увлечённо объяснял, размахивая руками, что в этом языке слово «вниз» — down — не значит «вниз». Вернее, не всегда.       Down the river — по реке.       Down there — там, туда.       Down to a fine art — вплоть до безупречности.       «Вот это мне особенно нравится, потому что оно про тебя. Можешь так о себе и говорить», — изрёк Макс тогда, а чуть позже Шурф прикинул: нет, формулировка неполна. Говорить о себе исключительно так было бы слишком ограниченно. Практически для любой ситуации Шурф мог подобрать что-то из перечисленного Максом.       Предположим:       Down the hatch — до дна.       «Но это если «пить до дна», — вещал тот, — а если ты тонешь на дно, ну или в твоём случае сознательно туда направляешься — то это down the bottom. В обоих случаях, кстати, down таки значит вниз».       А также, с приходящими в голову примерами:       down (слэнговое) — восхитительный (I met a down dude);       down, или down pat — в полной мере (and I really got hyped down pat);       down — печальный или расстроенный (but now I am feeling a bit down);       down — больной (because I have been down with unhappy infatuation);       down — поверженный, сражённый (and I have been down by fruitless efforts);       down with — долой (so, down with it!);       down with (слэнговое) — поддерживающий (Still, I am totally down with whatever makes us happy).       И так далее, down the list.       У памяти Шурфа имелась интересная черта: хранить многочисленные детали, подобные этой, просто ради красоты, упорядоченности и полноценности собственной картины мира, впрочем, лучше сказать, миров. Шансы на то, что ему пригодится знание о тонкостях значений некого слова одного из языков пока ещё не слишком популярного Мира были достаточно невелики; тем не менее разум жадно заглотил это знание — swallowed it down — и теперь благодарно делился новыми возможностями формулировок.       Кстати, не пришло ли время вернуться с Франком к разговору о тех тончайших ледяных тетрадях для записи, не слишком удобных из-за привычки поглощать и менять окружающую магию, но, как он описывал, неповторимо прекрасных? Ведь он давно их хотел… Как странно, что не вспоминал о них так долго. А вот сейчас почему-то вспомнил. Не потому ли, что –       — река впереди вдруг резко оборвалась, течение предупредительно втащило Шурфа на самый край — и в следующую секунду, после мимолётного мига идеального баланса, под оглушительный рёв воды он рухнул в водопаде вниз.       Водопад был огромным, кто-то бы даже заподозрил, что бесконечным — потому что он всё падал и падал вниз вместе со своими тремя одеялами, девятью подушками и простынёй, совершенно сухими, в своей длинной ночной сорочке, совершенно мокрой, от одного тёмно-серого каменного выступа к другому. Рядом бешено падала прозрачно-серая вода в сероватой пене, и над головой, над далёкой макушкой скалы, бездонной чёрной чашей падало на землю небо.       И движение вниз всё длилось. За водопадом мелькала незнакомая пористая минеральная порода цвета угля. Как же хорошо, что Максом тут не пахло. Наконец-то что-то не пахло Максом.       (Вода всё ещё с грохотом неслась вниз).       А Шурф, можно сказать, пропах Максом до костей.       Нет, Макс, конечно, восхитительное существо, Шурф готов был первым это подтвердить. Но сам он в последнее время старался видеть его пореже, поскольку...       Впрочем, эту мысль не обязательно додумывать до конца. Почему бы вместо этого не вернуться к ледяным тетрадям с изумительно тонкими, будто снежинка, страницами?       Снежинки Шурф в последний раз видел в прежнем Мире Макса. Ну вот, опять.       Он почувствовал, как недовольно напряглись уголки губ. Всё же Максу присуще слишком непреклонное и вездесущее очарование. Он проникает везде и бескомпромиссно берёт то, что хочется (когда так поступают другие, сам он комментирует: «зато нежно и с запахом клубники»; Шурф давно уже не полагает, что объяснение кроется где-то в пристрастии Королевской Особы к компоту). Из всех знакомств Шурфа, безусловно, лучшее. Лучшее. Лучшее… Занятно: вроде знакомы какую-то неполную дюжину лет, а кажется, что провели вместе так долго.       (И сам он в пене и неистовых брызгах нёсся вниз).       Нет, правда, Макс достоин всяческого восхищения (и порой — напоминаний о том, что неплохо бы навлекать на свою голову чуть меньше опасностей). Нет ничего проще, чем провалиться в это восхищение up to your ears, как услужливо подсказывала память. Также up to your eyes, up to your eyebrows («или, сэр Шурф, — воспроизвёл в голове до боли знакомый голос, — если угодно, можно также up to your ass»).       Поэтому-то он и предпочитал видеть Макса пореже.       (Бешеные потоки воды врезались в каменные выступы и исступлённо отскакивали в стороны).       «Кстати, хочешь интересную деталь? — вставило воспоминание. — Ещё в этом языке и up, и down могут значить одно и то же: до конца».       Хм, на этой основе можно составить забавный парадокс или хотя бы каламбур. Скажем, если ты провалился down в восхищение Максом, то выхода у тебя нет, поскольку любая попытка двинуться up лишь утопит тебя до конца.       Вышло неуклюже, но на языковую игру лаконичную и более осмысленную не хватало знаний, что, конечно же, раздражало. Таков сложившийся порядок вещей: тому, что приходит от Макса (как и ему самому), сопутствует поверхностность. Аналогия с водорослью цер напрашивалась сама собой. Но нельзя отрицать, эта его мальчишеская мелководность весьма… крепко цеплялась.       Всё же хорошо, что его тут не было. Тихо. Рёв водопада, само собой, не в счёт. Молчала интуиция, молчала ответственность, даже память можно было бы при желании утихомирить, однако желания тоже молчали. Правильное слово, способное всё это подытожить, если и имелось — то за пределами разума и известных ему языков.       Однако, думал Шурф, щурясь под струями воды, нужно быть глупцом, чтобы словами пытаться описать тишину.       Кстати, возможно, наконец уже пришла пора осведомиться у леди Сотофы, как попасть в тот период в прошлом Мира Стержня, когда его навестили Охххо-Охххо — демоны, которые общаются не звуками, а разной длительности периодами тишины между смахивающими на оханье звуками, которые издают почти постоянно.       Как долго Шурф откладывал множество неизвестных чудес! По… разным причинам. Но хватит, down with it. Нет, в самом деле, сколько можно.       Жаль, что путешествия по Мосту Времени он освоил далеко ещё не down to a fine art.       ...Хлоп!       Водопад наконец закончился — и Шурф оказался на дне глубокого извилистого каньона. Простыня шлёпнулась о воду и, вращаясь вокруг своей оси, снова поплыла по реке, и пока она не успела отплыть далеко, на неё приземлился Шурф, стая ловчих одеял и одна за другой девять подушек. Он перехватил одеяла левой рукой, два из них, оглядываясь, уложил себе под колени и ещё одно накинул на плечи. Тусклый свет проникал сюда сверху, извилистой лентой неба — теперь, в сравнении с темнотой каньона, оно казалось лишь клубами дыма; и ещё впереди по-прежнему брезжило первое едва заметное свечение намечающегося рассвета.       Они с Максом, кстати, собирались встретить рассвет той ночью, три дня назад… Но так и не встретили. Оба много пили — неоднократно down the hatch — вот только Макс, в отличие от Шурфа, пьянел. Пьяный и весёлый (и немного грустный), он заснул раньше, чем наступило утро. А грустить он принимался потому, что в его беспокойную голову лезли воспоминания о своём некогда родном мире.       Нет, Макс и вправду восхитительный, серьёзно, со всей откровенностью, просто… Ладно, это не так уж и важно.       «Однажды поздно вечером я возвращался домой на трамвае — ты же не забыл, что это за штуковина?.. Я, в принципе, и не сомневался. Только людей в вагоне почти не было, может, человека два или три, кроме меня»...       (Так два или три? Впрочем, не стоит удивляться, даже если четыре. Собственно говоря, когда имеешь дело с Максом, не стоит удивляться, если их было и две дюжины, например, сосредоточившихся в другом конце повозки).       «Я обустроил себе насест на сиденье на задней площадке и смотрел в окно. Ехать нужно было долго, так что я приготовился основательно пялиться на проплывающие мимо пейзажи — не зря же отдал последние деньги за проезд!»       (Кстати, Шурф так и не выяснил подробности экономических отношений у Древних. Как и обычно, за простым на первый взгляд явлением скрывалось немало интригующих деталей).       «Вот только мне пришлось, как говорит наш общий знакомый, откусить. Понимаешь ли, по ночам на улице, мягко говоря, не светло. Я бы даже рискнул так выразиться, темно, а местами вообще хоть глаз выколи. Так иногда случается в районе, где часть фонарей разбили пьяные хулиганы, а другую и вовсе забыли установить… В общем, вместо распрекрасных видов ночного города больший отрезок пути я любовался отражением внутренностей трамвая в окне. Так вот, трамвай был новый, последней конструкции — не знаю даже, как этакое чудо забрело в те края. В общем, у задних дверей тянулись красивые такие выгнутые белые поручни. И когда отражение накладывалось на плохо различимые пейзажи, начинало мерещиться, будто это настоящий белоснежный мост вырос прямо посреди улицы. Из крыши машины, или из остановки, или из продуктового ларька. И этот мост словно бы уходил в никуда, обрывался где-то на середине. И мне представлялось, что если я выскочу прямо сейчас, то смогу ухватиться, подтянуться, запрыгнуть на него и куда-то по нему уйти. Не знаю, куда именно — но точно знаю, что куда надо».       (Шурф тоже любил мосты. И не потому что они нравились Максу. Сам по себе).       «Но знаешь, в том мире, когда я отправлялся блуждать по незнакомым улицам в неизведанную даль, я никогда не попадал куда надо».       (Вот тогда Макс почувствовал печаль).       «Что улицы умели хорошо — так это возбуждать фантазию, манить, влечь меня аж до дрожи. Но нечасто им удавалось привести меня в какое-нибудь место, которое трогало за сердце. И, наверное, совсем никогда — куда по-настоящему надо».       (Теперь и Шурф почувствовал печаль).       «Потому что по-настоящему мне было надо сюда».       В общем, так они и не досидели до рассвета. Что хуже, Макс обещал поведать ещё о какой-то сказке, но заснул опять-таки раньше, и Шурф в одиночестве терпел назойливую незавершённость — кстати, нужно будет напомнить, чтобы он закончил тот рассказ. Как-нибудь потом, потом. Нет, не то чтобы ему так уж сильно не хотелось видеться, всё-таки Макс удивительное существо, просто одновременно с этим…       Впрочем, какая разница. От этого всё равно ничего не зависит.       ...Простыня двигалась вниз по течению. На пути скорее угадывались, чем виднелись высовывающиеся из воды валуны. Стали подниматься волны; они толкали плавучее полотно то в одну сторону, то в другую — отчего оно вкатывалось в своеобразные проходы и, качаясь, лавировало между камнями. Хоть ветра и не было, постель взмывала всё выше. Русло постепенно расширялось, и валуны, обломки скал заполняли его гуще, плотнее; свободное пространство уменьшалось, а течение прибавляло в скорости — и в какой-то момент Шурф отметил, что несётся на гребне волны прямо в отвесный бок скалы. Absolutely down there.       Простыня колыхнулась — он взмахнул для баланса руками и ухватился за край — и в следующую секунду волна поднялась на дыбы, навстречу скале…       ...и перекатилась прямо через неё. На самой верхушке затянулся миг между небом и рекой, а затем вся бурлящая масса воды обрушилась вниз. Постель оторвалась от поверхности, какое-то время держалась в воздухе, как Максов грешный амобилер в прыжке на кочке — и загнутым углом врезалась обратно в водный вал, покатилась по хребту, снова его оседлала и вместе с ним взвилась вверх — и, шаркнув левой стороной по валуну, вниз. Подушки скувыркнулись к правому краю; Шурф вскочил на ноги. Его несло по тёмной буре, по шквалу волн, между огромными ворочающимися камнями и над ними — без единого ветерка, под многоголосое грохотание стихии. Его омывало и обтекало со всех сторон — но не водой, а незнакомой, удивительной магией, и он подставлял ей лицо, набирал в ладони и пропускал под пальцами, чувствовал её шеей, животом, подмышками и напряжёнными коленями, в мокрых волосах, под ногтями и между широко расставленных ног.       Какой свежий глоток стихии! Восхитительно. Нет, хватит уже продолжать как раньше, в самом деле, хватит, down with it all! И пусть уже оно всё летит в дыру в небе — и Орден с его библиотекой, и Ехо, и Джуффин Халли, и Макс, и «Трёхрогая Луна», и Сердце Мира...       Соблазнительная мысль. Да нет, всё это прекрасно, конечно, и Орден, и Ехо, просто…       Шурф быстро выкрикнул несколько слов, и из его кулаков во все стороны разлетелись длинные, трескучие белоснежные молнии — как гигантская неостановимая волна света. На три с половиной секунды темнота подчинилась и покорно, даже с готовностью уступила. Вспышка промчалась до самого горизонта. Даже вода, в которой она отразилась, показалась белой.       И снова вернулась предутренняя темнота.       Шурф опустился обратно на одеяла. Волны были хороши, как закончившаяся бутылка орденского вина — и через пару секунд, как он это почувствовал, всё стихло. Какое-то время Шурф вдыхал и выдыхал быстрее обычного, и под дыхание изо рта сам собой вырывался тихий смешок.       Стены каньона расступились. Впереди простиралось открытое море, прямо на нём покоились истончающиеся облака. Волна лизнула последний выступающий над поверхностью валун, занесла постель и её хозяина на его широкую плоскую грудь — и отступила.       Простыня замерла. Шурф не спеша сел.       На глазах у него распустился первый розовый лепесток рассвета.       Рассвет занимался над стенами, окружающими резиденцию Ордена Семилистника. Великий Магистр Ордена сидел в собственной постели и смотрел в хорошо знакомое, огромное, почти на всю стену, безупречно прозрачное окно.       Макс, с широко распахнутыми глазами, дышащий тяжело и сбивчиво, вытащил откуда-то сигарету, с третьего раза наколдовал дрожащими руками огонь и закурил. Примостился с краю подоконника, почти не загораживая вид.       — А это было круто, — покачал он головой. — И кабздец насколько труднее, чем я думал!       — Так это твоих рук дело, — отметил Шурф. — Стоило догадаться... Что же, в таком случае я почти не впечатлён.       Всё вернулось. Кабинет. Плотное дневное расписание. Макс.       — А зря, — шумно затянулся тот. — Это настоящее чудо, дружище, пуф-ф-ф, что я такое провернул прямо у вас в Ордене. А чувствую я себя вообще так, что, ф-ф-ф, лучше бы марафон пробежал… А марафон — это четыре часа бега… А для таких, как я, десять минут бега и дюжина часов полза с языком через плечо.       Великий Магистр Ордена Семилистника, Благостного и Единственного, неотрывно смотрел на единственный розовый мазок в сером небе.       — Марафон?.. Впрочем, ладно. Чудо, говоришь. Да, начудил ты изрядно, по меньшей мере на три статьи Кодекса Хрембера, и ещё не менее дюжины я при желании с лёгкостью притяну, как ты выражаешься, за уши.       — А что, у тебя в рассветные часы заводится желание непременно тянуть что-нибудь за уши? — поинтересовался Макс, всё ещё переводя дыхание. — Не знал о такой черте твоего характера! Но в качестве жеста доброй воли готов преподнести тебе в дар кролика. Обещаю выбрать самого ушастого. Шляпа пойдёт в комплекте, для полного и окончательного наслаждения.       — Какого ещё кролика, Макс? И при чём тут шляпа?.. Прежде всего скажи мне вот что: почему я не распознал твою магию?       — О, старый добрый сэр Шурф, часть вторая, возвращение! Да всё просто. Джуффин накануне научил меня, как маскировать своё колдовство, а тут чего-то вдохновение нахлынуло, вот я и решил опробовать. Закрепить новое знание практикой, как ты сам постоянно советуешь. Видишь, я сделал всё так, как ты говоришь, послушался тебя, и что в ответ? Кодексы там какие-то, Хремберы, ещё и уши… Нет, я, конечно, понимаю, что умение сходу повесить на любого ни в чём не повинного собеседника пяток-другой статей отточено у тебя до безупречности…       Down to a fine art, не преминула вставить память.       — Невинный собеседник, — цокнул Шурф языком. — Давай проверим. Ты тайком проник в резиденцию Ордена Семилистника — раз. Пробрался в спальню Великого Магистра — два. Применил магию свыше ста шестидесятой ступени, не имея на то особого распоряжения за одобрением Короля, Тайного Сыска или Ордена — три. Осуществил магическое воздействие в отношении чиновника высокого ранга — четыре. Злонамеренно ввёл его в заблуждение — пять…       — А что, таки прямо ввёл? Хе-хе… Ой, ну хватит меня нахваливать, я же застесняюсь. Ну прекрати, тебе самому не смешно?       Шурф спрятал улыбку и наконец отвёл взгляд от окна.       — Мне — не смешно. Мне — надоело.       — Что? — ужаснулся единственный ныне живущий Вершитель Соединённого Королевства, пряча за шутливым тоном хорошо различимое опасение. — Неужели я?       — Нет, что ты. Мне надоело повторять себе, что я опять оказался неправ, предполагая, будто меня ничто уже не удивит. Макс, дырку над тобой в небе! Я бы не удивился, если бы ты просто за один приём выучил колдовство, на которое у других уходят дюжины лет, и то зачастую безуспешно. Я бы не удивился, если бы ты просто пролез в Иафах. Я бы не удивился, если бы ты просто сотворил полноценную достоверную иллюзию где-нибудь на площади Гурига Седьмого. Но когда ты делаешь всё это одновременно, моей способности сохранять равнодушие перестаёт хватать.       — Ха-ха-ха-ха… А что поделать. Только не смотри на меня так.       — Возможно, я и подумаю над тем, чтобы не смотреть на тебя так. Шансы увеличатся, если ты пояснишь, как именно.       — ...Флегматично.       — Не такой уж я и флегматичный, — покачал головой Шурф.       — Нет, не спорю, я даже зарегистрировал, как твоя левая бровь только что приподнялась на тысячную долю миллиметра. Но всё же! Посмотрел бы ты лучше на меня иначе. Как-нибудь… многообещающе.       Вот на этих словах левая бровь Шурфа точно приподнялась, и вовсе не на тысячную долю миллиметра. Точно так же поступила и правая.       — И что именно мой взгляд должен обещать?       — Ужин, — вздохнул Макс. Он поискал, обо что затушить окурок, в конце концов аккуратно на него плюнул и спрятал в карман разъеденный ядом огрызок. — Ну или на крайняк завтрак. Посули мне хотя бы вашей орденской камры.       — Сейчас пошлю Зов повару, — усмехнулся Шурф. — Да, раз я только что проснулся, надо предположить, что ты ещё не засыпал. Будет тебе завтрак, и получше, чем в «Обжоре Бунбе». Однако взамен я потребую как минимум продолжения.       — Э, банкета?       — Рассказа. О твоей сегодняшней магии — само собой, об этом можно даже не упоминать. Но и три дня назад мы отчаянно недоговорили. Чем, к примеру, закончилась история про девицу, которая падала на дно норы? Она выбралась обратно наверх?       — Ну, чтобы именно обратно — нет…       «Потому что если после down наступает up, то оно тебя уже не спасёт», — промелькнула в мыслях. Но и это высказывание, которое даже каламбуром не назовёшь, оказалось отвратительно несовершенным.       — ...но в целом выбралась, всё с ней было хорошо… Да, приятель, мы недоговорили. И недосмотрели. На самом деле я как раз потому и пришёл, что хотел поглядеть с тобой на рассвет. Вон он. Мы на него глядим. Ура.       — Вот в такую мотивацию поверить, пожалуй, легче, чем в искреннее желание совершенствовать какие-то там навыки.       — Слишком хорошо ты меня знаешь…       — Теперь ясно, почему ты выбрал иллюзию самого конца ночи перед рассветом.       — А ты всё-таки сразу понял, что это иллюзия, да? Поэтому и не испугался?       — Не сразу. Но было бы странно, окажись я не способен распознать Очевидную магию, согласись.       — Знаешь, — Макс потянулся, измученно стёк с подоконника и заполз к Шурфу, на постель. — Я тогда не успел тебе рассказать, заснул раньше. В детстве у меня была книжка. Она называлась «Вниз по волшебной реке». И самым лучшим в ней всей оказалось название. Тот момент, когда я только взял её в руки и прочитал эти слова — вниз по волшебной реке… Дальше, за обложкой, скрывалась хорошая, но довольно обычная поучительная историйка для детей. Наверное, в первый раз я по-настоящему разочаровался, когда начал её читать и осознал, что как надо — не будет. Потому что это, конечно, здорово — но совершенно не то, что должно следовать за таким названием, понимаешь?       — Понимаю, — кивнул Шурф не глядя. — Это как те твои незнакомые улицы, которые приводят не туда.       Оборачиваться на Макса не хотелось. Его признание, такое небольшое, что-то неуловимо изменило. Мелкие метаморфозы, одна нота в запахе, один звук в заклинании…       Ладно. Всё-таки он восхитительное существо.       — Да! — воскликнул тот, оживляясь. — Чёрт побери, дружище, как же обалденно, что ты понимаешь!       — И ты, получается, устроил всю эту незаконную деятельность ради того, чтобы я увидел, как должно выглядеть путешествие вниз по волшебной реке?       Тот смущённо хмыкнул, и Шурф всё-таки на него посмотрел.       — Скажи-ка мне, Макс, в том языке, где я могу говорить о себе…       Down to a fine art? Определённо не только. Down — поддерживающий, печальный, восхитительный... Down — поверженный.       — ...где я могу говорить о себе «down»…       — Не говори о себе «даун», — почему-то рассмеялся Макс. — Я же сказал, это слово значит не только «вниз». Даун ту э файн арт — вот так хорошо.       — И всё-таки, как там называется рассвет?       Макс повернул голову к окну — на его щеках тоже появлялся розовый цвет. Он был усталым, и с его губ ещё не успела сойти улыбка.       — Dawn.