почти правильно

Пальцы сжимаются в кулаки до белеющих костяшек, ногти вонзаются в ладони до ноющей боли, челюсти сводит в приступе ярости, а сердце колотит в слишком неправильном ритме. Кавех с трудом сдерживается, чтобы не перейти на крик: — Почему ты... Почему не можешь просто заткнуться?! Риторические вопросы не требуют на себя ответ, но этот напыщенный идиот не станет держать язык за зубами. Из принципа, думает Кавех. — Заткнуться? — Аль-Хайтам, усмехаясь, вскидывает бровь. — Не ты ли устраиваешь драмы, когда тебя игнори... Кавех знает, что он не заткнётся. Он затыкает его сам — поцелуем. Осторожным, удивительно нежным, без укусов и без борьбы языками; это и поцелуем назвать сложно — всего лишь прикосновение его пухлых губ к этим тонким, насмехающимся ещё пару мгновений назад. Кавех отстраняется до того как это успевает перерасти во что-то серьёзное, теперь победная усмешка красуется на его лице. Кавех знает, что продержится эта усмешка недолго, ведь за неловким молчанием последует очередной поцелуй — несдержанный, небрежный и долгий. Кавех знает, что будет дальше. Аль-Хайтам — тоже. И это всегда начинается одинаково; так, как должно начинаться. Как надо. Каждый раз аль-Хайтам смотрит таким изучающим, пристальным взглядом, что на щеках Кавеха появляется румянец. Аль-Хайтам выжидает ещё немного, дразня, а потом грубовато хватает его за подбородок, тянет на себя и целует самым наилучшим образом, именно так, как надо — несдержанно, небрежно, долго, — прикусывая его губу, не выпуская подбородок из ловких пальцев, не позволяя отстраниться ни на миллиметр и сделать вдох. Он толкается языком в его рот так глубоко и старательно, что Кавеху остаётся лишь глухо застонать в губы и схватиться за широкие плечи, когда ему кажется, что земля уходит из-под собственных ног. Так жарко... О чём они вообще спорили? Аль-Хайтам, повалив его на диван, вновь накрывает дрожащие губы своими, обманчиво успокаивающими, целует ещё недолго, и с дивана валит его уже на пол — и будто специально таким образом, чтобы лицо Кавеха было уткнуто в наполированный до этого пол; специально таким образом, чтобы их взгляды не пересекались... Неважно. Аль-Хайтам раздевает его в спешке, но с неподдельной осторожностью — хотя бы по той причине, что он знает, какую цену эти вещи имеют для Кавеха; он, скользя руками по его телу, позволяет себе поиграться с его чувствительными лопатками, но никогда не увлекается, чтобы это не начало приносить настоящее удовольствие; он, сплюнув на два пальца, растягивает его ради формальности, ведь знает, что они занимаются этим достаточно часто, чтобы Кавех не чувствовал боль. — Слюна? Как негигиенично... В этих демонстративных препираниях определённо есть что-то сокровенное и интимное; Кавех хочет верить в то, что это заводит не только его... — Если так хочешь, можешь поискать что-нибудь более пригодное — я подожду. ...и он верит, ведь голос аль-Хайтама дрожит, как бы он ни пытался скрыть это под напускной сдержанностью. Его серьёзный голос дрожит, и этого хватает для того, чтобы Кавех приглашающе изогнулся в пояснице. Разве можно удержаться от возможности поддразнить его? — Не моя вина, что кое-кто ведёт себя так по-животному! Аль-Хайтам входит наполовину. Из груди Кавеха вырывается взволнованный стон. — Зачем так... Так резко, ты!... — Будто мы делаем это недостаточно часто. — Но ты слишком большо-о-ой... Кавех готов поклясться, что слышит лёгкий смешок над ухом. — Первый комплимент за день? Надо же. — Почему ты всё ещё не заткну... Его рот зажимают ладонью. — Я думаю, — шепчет Хайтам на самое ухо, — помолчать нужно тебе. В твоей позиции иррационально болтать так много, не правда ли, Кавех? И Кавех жалобно хнычет от того, насколько превосходно это ощущается. С каким темпом двигается аль-Хайтам, как тяжело он дышит, как меняет угол ради его удовольствия, с какой неуместной нежностью зажимает рот ладонью — совсем, казалось бы, не грубо... Но может ли быть что-то грубее того, что аль-Хайтам не хочет на него смотреть? Кавех растерянно мотает головой; не лучшее время для рефлексии; он не собирается думать об этом сейчас. Аль-Хайтам заменяет ладонь своими губами, а освободившуюся руку подталкивает так, чтобы за неё было удобно схватиться. Кавех хватает его за запястье — хватает так сильно, насколько непослушные руки могут с этим справиться, — и, захлёбываясь в стонах, окончательно теряется среди ощущений. Всё так, как надо, но этого всё ещё недостаточно для того, чтобы было правильно.

***

Кавех помнит, как это случилось впервые: это было тем, что нельзя назвать пошлым и грязным «мы трахались», это было тем, про что нужно говорить «мы занимались любовью» — и никак иначе. Стоило только вспомнить об этом, и сердце в его груди начинало сжиматься с особым трепетом. Как это было волнительно, неловко и страшно... и так романтично, когда они стояли в беседке у академии среди глубокой ночи, робко смотря друг на друга бескрайне влюблёнными глазами. Когда на и без того прохладной улице шёл дождь; когда никому не хватало смелости для того, чтобы коснуться чужих губ своими; когда в крови бурлили гормоны от маячащего на фоне страха того, что кто-то их заметит — слухи в академии разносились быстро и церемониться с ними никто бы не стал, — как безрассудно; когда аль-Хайтам всё-таки наклонился, чтобы поцеловать его мимолётно и робко, сразу же отстраняясь, и когда Кавех подтянул его ближе, затягивая в уверенный поцелуй. Даже тогда он не сказал те заветные слова, которые Кавех жаждет услышать так долго. Слова, которые обязательно расставят все точки над i; слова, на которые он обязательно ответит взаимностью... Что стало с тем милым студентом Хараватата, который смотрел на Кавеха так, будто он — целая вселенная? Кавех не знает, виноват ли в этом злополучный проект, виноват ли в этом он сам и виноват ли хоть в чём-то. Возможно, он снова гиперболизирует и выискивает самое плохое там, где этого нет вовсе, и, возможно, нет ничего особенно плохого в том, что аль-Хайтам избегает зрительного контакта тогда, когда они занимаются пошлым и грязным "трахом". Возможно, ничего особенно плохого нет даже в том, что аль-Хайтам не может сказать ему такое формальное «я тебя люблю», ведь его поцелуи всё ещё бывают нежными, руки — заботливыми, а аль-Хайтам бывает ласковым и даже сочувствующим. Какая непозволительная роскошь. В конце концов, он тот, кто пригласил Кавеха в свой дом — интроверт, сторонящийся лишних проблем, людей и ответственности, позволил переступить ему порог. Разве этого недостаточно, чтобы не сомневаться в теплоте его чувств? Или, возможно, Кавех просто ищет доводы для того, чтобы дальше идти на самообман. — Если тебе что-то нужно, то тебе совсем необязательно прожигать во мне дыру взглядом. Можешь просто спросить. Кавех изумлённо моргает, стараясь избегать мыслей о том, насколько долго он пялился на аль-Хайтама и может ли он вообще делать это. Это случалось часто, но не настолько, чтобы перестало ощущаться неловким. Просто спросить... — Мне ничего от тебя не нужно, — говорит Кавех, удивляясь своему серьёзному тону. — Я задумался, не более. Он вскакивает с дивана и уходит прежде, чем аль-Хайтам успевает сказать что-либо.

***

И это всегда начинается одинаково; так, как должно начинаться. Как надо. Меняется лишь обстановка и то, что происходит до этого: вместо слюны аль-Хайтам использует лубрикант, вместо прохладного и твёрдого пола под коленями Кавеха мягкий матрас и дорогое постельное бельё, вместо привычного бесцельного спора — нахлынувшая страсть. Аль-Хайтам сжимает зубы на его плече с такой силой, что на кончике языка ощущается лёгкий металлический привкус; он впивается пальцами в подтянутое бедро, насаживает Кавеха удивительно собственническим образом, прижимается торсом к его спине, и Кавех двигает бёдрами навстречу, но ему мало — всегда мало, — и даже когда аль-Хайтам в нём, над ним и повсюду, он с трудом разжимает свои цепляющиеся за простынь пальцы лишь для того, чтобы схватиться за свободную, заботливо подставленную руку аль-Хайтама; чтобы было хорошо; чтобы всё было как надо. Аль-Хайтам опаляет мочку уха горячим дыханием, оставляет смазанные поцелуи то на плече, то на охотно подставленной шее, он проводит языком по пульсирующей на шее артерии и легонько дотрагивается до неё зубами, словно желая показать, какую власть он имеет сейчас — и это ощущается превосходно, и Кавех вновь жалобно хнычет, и Кавех, конечно же, вновь уткнут в подушку специально таким образом, чтобы его взгляд не пересекался со взглядом аль-Хайтама... Кавех пытается сделать глубокий вдох, но каждый из срывающихся с его губ стонов, которые аль-Хайтам так старательно выдалбливает из него, мешает. Он растерянно мотает головой; это всё ещё не лучшее время для рефлексии; это совсем не лучшее время для рефлексии; это абсолютно не... Аль-Хайтам не хочет смотреть на него? Аль-Хайтам не хочет, чтобы он смотрел на него? Аль-Хайтам не хочет поддерживать зрительный контакт? Или просто представляет на его месте кого-то другого? Он вообще нравится аль-Хайтаму хоть самую малость? А искренен ли аль-Хайтам в своём желании заниматься с ним любовью хотя бы пошлым и грязным трахом? но он ведь всё ещё целует так страстно; и его руки всё ещё обнимают так крепко; и аль-хайтам, как ни прискорбно, понимает его как никто другой; но почему он не хочет смотреть; и почему он не хочет сказать такое формальное — как и большинство вещей происходящих в их сомнительных отношениях, — «я тебя люблю»; но почему, о, великие архонты, но почему; почему; почему... Аль-Хайтам замирает. — Кавех? Собственное имя бьётся рикошетом о черепную коробку. — Кавех... — настойчиво повторяет он. — Тебе неприятно? Требуется время, чтобы понять, что не так. Кажется, Кавех молчал последние пару минут; да, это оказалось не самым лучшим временем для рефлексии, но... Его стоны волнуют аль-Хайтама? Очаровательно, но это смутное знание не помогает. Ни разу. Кавех был бы рад сбежать от беспокойных мыслей, был бы рад поддаться, сказать очередное игривое «мне неприятно, когда ты не двигаешься!» и, забывшись, отдаться ощущениям, но связать более двух слов кажется непосильной задачей тогда, когда что-то болезненное застревает комом в горле, а беспокойная голова пронизана тем, о чём и думать совсем не хочется. Молчание затягивается, и Кавеху кажется, что аль-Хайтам собирается уйти — он выходит из него, он вырывает свою руку из его цепких пальцев, — но вместо того, чтобы уйти, аль-Хайтам рушится на него, прижимает своим телом к кровати и утыкается в плечо. Страшно спросить, а не спросить — ещё страшнее... Но разве не сам аль-Хайтам сказал ему, что достаточно просто спросить? Просто спросить и не думать об очевидных последствиях. Кавех спрашивает и ему противно от того, как вздрагивает его голос: — Почему ты никогда не смотришь? Молчание, висящее между ними, ощущается тяжестью. — На что? Он, должно быть, издевается... — На меня, — отвечает Кавех на выдохе. — По-твоему, я занимаюсь этим с закрытыми глазами? — Его голос звучит удивительно спокойно. Может, даже самую малость утешающе. — Закрыть глаза и наслаждаться можешь только ты. ...или уходит от ответа. Глупо было бы ожидать чего-то иного, как бы Кавех ни надеялся. Он молчит, обдумывая, и решает поддаться: — То есть, я единственный, кто наслаждается?! Реакция не заставляет себя ждать. Аль-Хайтам входит до упора под восхитительным углом, задаёт неумолимый темп, его руки устраиваются на тонкой талии Кавеха, и он трахает его так глубоко, так быстро и так хорошо, и его тяжёлое дыхание так заводит, и он с парадоксальным трепетом накрывает его ладонь своей, переплетая их пальцы в невообразимо интимном жесте, и в голове Кавеха крутится лишь одно сплошное «ещё, пожалуйста, больше», и это всё действительно помогает забыться. Хотя бы на время. Это ощущается превосходно, но вершина превосходства — не иметь возможности подумать о чём-то кроме того, как хорошо член аль-Хайтама давит на все нужные места. Настолько хорошо, что даже можно простить ему нежелание говорить про некоторые очень важные вещи. Иногда... Наверное. Неважно. Кавех, содрогнувшись всем телом, кончает; хватка на его талии в моменте становится настолько сильной, что это начинает приносить боль, и аль-Хайтам, тихо простонав, кончает вслед за ним. ... Кавех не знает, что нравится ему больше: секс с аль-Хайтамом или то, с какой бережностью он прижимает его к себе после этого. Лежать с ним так — зажатым в крепких руках, прижатым к накачанному телу, — это всегда было чем-то таким... Нежным. Какое неуместное в их сомнительных отношениях слово. Аль-Хайтам проводит рукой по его вздымающейся груди, оставляет поцелуй на покусанном плече, его дыхание щекочет шею, а в его руках слишком жарко. Может, при ином раскладе Кавех сказал бы, что нет никакой романтики в том, чтобы зажиматься в объятиях будучи перепачканным спермой, но сейчас? Сейчас он не против даже сгореть в этих объятиях. Он закидывает руку назад, осторожно зарывается пальцами в растрепавшиеся серебряные пряди, и аль-Хайтам понимает его без слов — приподнимает голову, подставляя свои губы для поцелуя. Кавех целует, пока аль-Хайтам не отстраняется, чтобы снова уткнуться в шею. — Я боюсь не сдержаться, — тихо протягивает аль-Хайтам, — понимай это как хочешь. Аль-Хайтам подтягивает его к себе до невозможного близко, оставляет терпеливые поцелуи там, до куда дотягивается, и Кавех совсем не хочет ничего понимать. Кавех хочет думать о том, какими родными кажутся его объятия, и о том, что было бы здорово помыться вместе хотя бы из интереса, и не думать о том, что может по глупой случайности пошатнуть его хрупкое мировоззрение. Дыхание аль-Хайтама всё ещё щекочет шею, а в его больших руках всё ещё жарко, и это именно так, как надо, но этого всё ещё недостаточно для того, чтобы было правильно.

***

А потом аль-Хайтам уехал. Он сказал, что ему необходимо изучить очередные руины. Кавех сказал, что лучше бы он остался дома. Аль-Хайтам сказал, что не вытерпит больше ни дня здесь, а с ним и подавно, и не имело значения, что это, вообще-то, его дом, и Кавех возразил, сказав, что аль-Хайтам действительно невыносим, а он одним только своим нахождением в этом унылом доме разряжает обстановку, да и пользы от него здесь значительно больше, а потом аль-Хайтам... Они влажно целовались перед дверью. Аль-Хайтам отстранился, обхватил лицо Кавеха руками, замялся, снова отстранился и сухо пробормотал то, что время поджимает. И ушёл. Конечно, нет ничего плохого в его отсутствии, и в их частых разлуках было много плюсов — всё-таки, им нужно было отдыхать друг от друга, просто... Просто иногда вынужденные разлуки ощущались глотком свежего воздуха и необходимостью, а иногда отвратительной тоской, и это было абсолютно нормально, учитывая специфику их отношений, и если слово нормально вообще можно было отнести к их отношениям хоть каким-то образом. Всё было бы в порядке, если бы не проклятый аль-Хайтам с его проклятым «понимай это как хочешь», и Кавех всё ещё не хочет ничего понимать; всё было бы в порядке, если бы у Кавеха не было некоторых проблем с пустынями и отъездами... Неважно. Может, время от времени хотелось изо всех сил заехать кулаком прямиком в самодовольное, до отвратительного прекрасное лицо аль-Хайтама, но не было ничего приятнее тех моментов, когда Кавех возвращался с очередной вынужденной поездки домой, хватался за его широкие плечи и утыкался в шею лицом, втягивая запах пресловутого, но такого излюбленного им одеколона. Не было ничего приятнее тех моментов, когда уставший, но непривычно ласковый аль-Хайтам молчаливо притягивал его за талию и устраивал голову на плече... Как сентиментально! Это точно не то, о чём следует беспокоиться. Особенно тогда, когда аль-Хайтам сказал, что это не должно занять много времени. Каким бы идиотом он, по скромному мнению Кавеха, ни был, во всяческих вопросах пунктуальности он ещё ни разу его не подвёл. Аль-Хайтам уехал, и тосковать по нему как минимум глупо, поэтому Кавех собирается прекрасно провести время — у него есть тонна идей, стопка чертёжной бумаги и несколько бутылок вина, а ещё у него состоится встреча с клиентом послезавтра, и ему точно следует думать о насущном, а не об аль-Хайтаме с его "излишне переоценёнными!" руинами. Кавех выпивает бокал вина, заботливо протирает пыль на поверхности когда-то прочитанных аль-Хайтамом книг; ему же так тяжело отнести эти проклятые книжки в библиотеку; снова корит себя за мысли о нём, выпивает второй бокал и не замечает, как быстро проходит время. Он садится за стол под вечер; думает о том, что было бы славно обзавестись кульманом; кладёт перед собой бумагу, берёт карандаш и набрасывает пару линий, не имея ни малейшего представления о том, что он собирается чертить. Всё, что озвучил ему клиент — «Ну, это должен быть дом в тихой местности, с небольшим садом...», — и все детали будут проговорены на встрече, но ему ведь ничего не мешает разогреться, так ведь?... Когда Кавех почти отключается за столом и когда пятый скомканный лист нервно отбрасывается в сторону мусорного ведра, он решает покончить с этим. Он залезает в кровать с восходом солнца; просыпается незадолго до того, как солнце начнёт прятаться за горизонтом. И если ещё один день проходит в относительном порядке — в относительном лишь потому, что дождю нужно начаться именно тогда, когда он собирается прогуляться, — то третий не задаётся с самого начала. Кавех уверен, что проспал, и ему не нужны часы для того, чтобы убедиться в этом; у него нет времени на это. Он проклинает себя, свои непослушные волосы, свой сбитый режим сна, он рассеянно носится по дому, из раза в раз проверяя, не забыл ли он взять что-то ещё, и он почти забывает Мехрак, вспоминая о нём тогда, когда уже отпирает дверь. Он бежит к месту встречи, просит у Мехрак прощения, и первое, что он по прибытию спрашивает у случайного человека в кафе, это: — Который час? — пытается спросить он максимально ровным тоном. Таким, будто он не проспал, не успел сделать замечательную укладку, не бежал до этого места. — Я полагаю, скоро полдень. Кавех благодарит. Он не выспался и у него раскалывается голова, но он счастлив — он не опоздал несмотря на все возникшие трудности. Он облегчённо выдыхает, когда усаживается за крайний, всё ещё пустующий стол, устраивает на нём Мехрак, поправляет волосы и смиренно ждёт, невзирая на проблемы с ожиданием. Ждёт полудня, ведь они договорились встретиться ровно в двенадцать; ждёт ещё пятнадцать минут, ведь по правилам этикета в этом нет ничего неприличного; ждёт полчаса, ведь понимает, что у всех могут возникать трудности; ждёт столько же, сваливая всё на то, что у его клиента настоящие проблемы. Он пробует прождать ещё час, но вскакивает со стула через считанные минуты, хватает Мехрак и поспешно уходит. Конечно. Всё не может хорошо складываться даже на некогда любимой работе. Кавех хочет, чтобы ему было наплевать, но получается с точностью до наоборот. По крайней мере, он знает, как сделать так, чтобы было наплевать. То, с какой лёгкостью он находит недопитую бутылку вина дома, кажется ему до нелепого смешным — он не всегда может вспомнить о расположении заколок, которыми пользуется ежедневно, но в его памяти всегда есть свободная ниша для того, чтобы запомнить, где он оставил очередную бутылку. Он расплывается в неуместной улыбке и выдёргивает винную пробку зубами. Кавех осиливает бутылку вина за считанные минуты, но ему мало — всегда мало, — и даже когда его пищевод трепещет от жгучей боли, он растерянно мотает головой, говоря самому себе вполголоса, что половины одной бутылки недостаточно, и нужно опустошить вторую. На второй бутылке становится наплевать на жгучую боль, тошноту и собственные переживания; под конец второй бутылки — на всё. Из привычки он садится за стол ближе к ночи, почти валится со стула и думает о том, что кульман не так уж и нужен; кладёт перед собой бумагу, берёт карандаш и набрасывает пару линий. Он нервничает, как только карандаш касается бумаги, его некогда ловкие пальцы сведены тремором, формы в его глазах абсолютно нечёткие, но он тщательно вырисовывает линию за линией. Когда Кавех всё-таки отключается за столом и когда просыпается за ним же, он рассматривает лист перед собой, а потом его душа едва не разрывается в клочья: на бумаге не очередной консервативный чертёж, а кривоватый портрет аль-Хайтама. Его лицо во всех деталях — с гетерохромными радужками, небрежной чёлкой, нахмуренными бровями, прямым носом и осторожной линией губ. Это, наверное, тоже должно казаться до нелепого смешным — пьяным, в отчаянии, лишённым координации рисовать лицо того, кого и рисовать не планировал вовсе, — но это кажется ему мучительной издёвкой над самим собой, а не забавной иронией. Его тошнит, но он не понимает, в чём дело: в литре алкоголя или в собственной личности. Кавех хочет расплакаться, но плакать над бумагой всегда было плохой идеей. Он залезает в кровать и ему нет дела до того, какое время суток; он пробует заснуть, но не получается; он пробует ещё раз; засыпает, но просыпается; и он пробует снова; и снова; и снова; и снова... Он просыпается и ему всё ещё нет дела до того, какое время суток. День, наверное, или утро, раз солнечный свет проступает сквозь шторы. Пить перед сном кажется не менее плохой идеей. От сомнительного сна не легчает, напротив, становится хуже — в мыслях снова то, о чём всё ещё не хочется думать, а голова, готовая развалиться на части от боли, подсказывает ему единственный способ облегчить состояние. Он хватается за гудящую голову, говоря самому себе вполголоса, что этот способ заведомо неправильный... Не то чтобы он видел иное решение. Кавех наливает бокал вина, разглядывает книги аль-Хайтама, понимает, что не в состоянии протереть пыль и усаживается на диван напротив входной двери. Он просидел бы так, в ожидании, хоть целую вечность; вечность, наполненную чувством вины и слезами, омерзительной тоской и событием, что обернётся за плечами очередной травмой. У него уже был опыт... Неважно. — Если припадать к алкоголю в каждый раз... Но вечность ждать не приходится. От резкости знакомого голоса он чуть не роняет бокал. Кавех поворачивает голову, удивлённо моргает и рассматривает аль-Хайтама. Он, наверное, снова съязвит или выкинет что-то насмешливое, судя по тому, как перекрещивает руки на груди и щурится, но Кавеху нет дела до этого — он смотрит на аль-Хайтама и понимает, что на нём нет ни единого нового пореза; по крайней мере на тех участках кожи, которые он видит. Ни царапинки. Это немного утешает. — Когда ты успел... — Я вернулся несколько часов назад. Ты спал. Мне незачем будить тебя. Аль-Хайтам окидывает его взглядом в ответ. Ему хватает нескольких секунд, чтобы понять, что бокал в пальцах Кавеха — не единственное, что он выпил: у него спутанные волосы, раскрасневшиеся глаза и синяки под ними, дрожащие пальцы и слишком, слишком помятая рубашка. Как непривычно для человека, что изо всех сил старается всегда выглядеть неотразимо. Он сдерживается, решая не называть Кавеха пьянью — это и так очевидно. А озвучивать очевидные вещи это попросту глупо. — Если припадать к алкоголю в каждый раз, когда я уезжаю, стало твоей традицией, то знай, что я это не одобряю. Он говорит это исключительно для того, чтобы Кавех взбодрился, чтобы колко ответил и метнул на него раздражённый взгляд, но вместо этого Кавех только устало прикрывает глаза, улыбаясь. Что-то определённо не так. — Клиент не пришёл, — отрешённо констатирует он, делая очередной глоток. — Я не знаю, в чём дело. Аль-Хайтам делает пару неуверенных шагов, вытягивает бокал из его пальцев — к счастью, без сопротивления, — отставляет в сторону и мягким жестом поправляет спутанные пряди, задерживая ладонь на его нежной щеке. — Просто... Не пришёл, понимаешь? Кавех дрожит. Его голос дрожит. Его пальцы дрожат. Он плачет. — Единичные случаи, — растерянно подбадривает аль-Хайтам, усаживаясь рядом. — Всего второй случай из десятков успешных. Это не стоит твоих слёз. Поддержка определённо не его сильная сторона. Слова, слетающие с его губ, звучат топорно и холодно, но то, с какой аккуратностью он смахивает слёзы с его щек и то, с какой теплотой он на него смотрит — ни с чем не сравнимо. Кавех обнимает его, утыкается в шею лицом и снова втягивает запах пресловутого, но излюбленного им одеколона. Его душа всё-таки разрывается в клочья. — Хайтам, я... Я очень устал. Аль-Хайтам не может удержаться от того, чтобы поцеловать его в висок. — Я тоже устал. Пойдём... Он подхватывает его, облегчённо выдыхая, когда чувствует, как руки Кавеха сцепляются за его шеей. Может, при ином раскладе Кавех сказал бы, что нет никакой романтики в том, чтобы плакать на руках у своего соседа будучи отвратительно пьяным, но сейчас?... Сейчас это всё равно не имеет значения. Кавех отчаянно жмурится, пока не чувствует под собой матрас, и он открывает глаза, почти удивляясь тому, что аль-Хайтам принёс его в свою спальню и укладывается рядом. С полузакрытыми глазами он пытается разглядеть какую-то небольшую деревянную статую в углу комнаты, потом он чувствует робкое прикосновение к своей талии, прижимается к аль-Хайтаму ещё ближе, и робкое прикосновение становится полноценным объятием. Кавех закрывает глаза. В его больших руках он чувствует себя парадоксально защищённым и нужным, и это, должно быть, тоже именно так, как надо, но и этого всё ещё недостаточно для того, чтобы было правильно... Он засыпает прежде, чем успевает задуматься о том, будет ли хоть когда-то достаточно.

***

И это всегда начинается одинаково; так, как должно начинаться. Как надо... Наверное. И пальцы снова сжимаются в кулаки до белеющих костяшек, ногти вонзаются в ладони до ноющей боли, челюсти сводит в приступе ярости, а сердце колотит в слишком неправильном ритме. Они не ссорятся, нет — просто аль-Хайтам ласкает Кавеха слишком настойчиво, а Кавеху немного не до этого. — Это невыносимо, — шепчет он раздражённо. Аль-Хайтам не отвечает. — И ты невыносим! Он лишь прижимает Кавеха к себе сильнее. — И мало того, что ты заполняешь такой же невыносимый дом совершенно несуразной мебелью, так ещё и принёс сюда этот... Скульптурный ужас! Его руки скользнули к притягательному вырезу на спине. — И это невыносимое подобие статуи подтверждает всё, что я сказал до этого. Твой вкус отвратителен и невыносим! А на его лице будто бы ни единой эмоции. — Как и ты, как и всё здесь, как и... Аль-Хайтам затыкает его несдержанным, небрежным и долгим поцелуем — именно таким, каким надо; будто могло быть иначе; он заталкивает пальцы под рубашку и с непривычным для него трепетом обводит тонкие лопатки. Вместо того, чтобы схватиться за плечи и простонать, Кавех упирается руками в его грудь. Он отталкивает аль-Хайтама, но заглядывается на тонкую нить слюны между ними; губы аль-Хайтама красиво блестят, но Кавех отводит взгляд в сторону. Аль-Хайтам не отводит свой взгляд. — Слепо винишь меня в отсутствии вкуса, но всё никак не можешь понять, что я живу с самым красивым выпускником Кшахревара. Это... Невыносимо. И Кавех мог бы вопреки здравому смыслу сделать то, что "надо", то, что привык делать — возразить, поддавшись, и сказать, что аль-Хайтаму и сравнивать не с кем, а потом припасть своими губами к его губам и раствориться в ощущениях, но проблема ведь не в несуразной мебели, не в разных вкусах и даже не в статуе, нет — просто аль-Хайтам всё ещё не хочет говорить про некоторые очень важные вещи, а Кавех... Кавех хочет верить хотя бы в то, что аль-Хайтаму действительно не с кем сравнивать. Пальцы аль-Хайтама сжимаются на его подтянутых бёдрах. Невыносимо, невыносимо... Кавех пытается закричать: — Ты из-за этого так ко мне относишься?! Так, будто я очередная идиотская безделушка в твоём доме, так, будто я предмет, лишённый прав... На переживания и необременённое существование! Но собственный голос предательски вздрагивает. — Ты никогда не интересуешься тем, что происходит в моей столь нестабильной жизни, никогда не даёшь мне договорить, никогда не слушаешь, никогда... Никогда на меня не смотришь! Ты даже не спрашивал, чем я бы хотел заняться и каким образом, почти не отвечаешь на интересующие меня вопросы! Всё, что ты делаешь... Лишь потакаешь своим гедонистическим желаниям наперекор моим, и ты... И ты... Ты... «Только что дал мне договорить.» Кавех прерывается и ему по-настоящему нечего сказать — ему кажется, что он утратил способность составлять буквы в слова, а слова в предложения. Это ведь можно считать за «дал договорить»?... Он чувствует тяжёлый взгляд аль-Хайтама на себе; тяжёлый настолько, что это заставляет сжаться и ощутить себя уязвимым. Смешно — винить его за то, что он не смотрит, но самому бояться поднять взгляд. Что-то щемит в груди Кавеха, его руки из привычки тянутся к плечам аль-Хайтама, а в горле застревает ком из слов, которые он и сказать не в состоянии. До боли знакомое чувство. Аль-Хайтам укладывает руки на его талию. — Я никогда не запрещал говорить тебе "нет", но ты так и не сказал. Ни разу, — он наклоняется, чтобы оставить терпеливый поцелуй на щеке Кавеха. — Ты можешь сказать сейчас, — и он целует его в шею, едва касаясь губами, — но если ты не собираешься говорить "нет", то давай займёмся этим так, как ты хочешь. Слова аль-Хайтама обжигают, но он... Прав. Кавех не будет его отталкивать. Он даже не станет говорить "нет" — никогда не станет, — ведь ему всего лишь нужно знать, что он любим аль-Хайтамом: что ему дозволено вот так цепляться за его плечи, подставлять шею под поцелуи, варить ему кофе по утрам, впиваться в губы требовательным поцелуем без страха того, что сильные руки отпихнут его... Разве это так много? Разве так сложно сказать формальное и очевидное «я тебя люблю» своему соседу, когда он так в этом нуждается? Возможно, Кавеху просто стоит научиться довольствоваться малым и прекратить гнаться за несуществующими идеалами, способными разрушить существующую реальность. Возможно, такова его участь — жертвовать последней морой, полноценным сном, едой, эмоциональными ресурсами и, в первую очередь, самим собой. Аль-Хайтам отгибает воротник рубашки и прикусывает кожу на шее. Прикосновения аль-Хайтама обжигают не меньше, чем его слова, но если цена этих прикосновений — собственное душевное равновесие, то Кавех не против пойти даже на такую жертву. Лишь бы это не прекращалось... — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Я хочу смотреть на тебя. Я хочу... Неважно. На кровати аль-Хайтама шёлковые простыни, мягкая подушка и жёсткий матрас. Щеки Кавеха горят; всё его тело горит. Кавех совсем не удивится, если сейчас его знакомым образом схватят за шею и заставят отвернуться, но руки аль-Хайтама всего лишь тянутся к его лицу, пальцы обхватывают раскрасневшиеся щеки, а сам он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй на приоткрытых губах. Он сдерживается; Кавех слишком хорошо его знает. Знает, как многого стоит для аль-Хайтама не хватать его за бёдра до появления отметин, как тяжело ему не впиваться в губы яростным, нуждающимся поцелуем, но он не впивается — он целует его настолько сдержанно и осторожно, что это почти заставляет Кавеха почувствовать себя виноватым и таким же нуждающимся. Аль-Хайтам скользит руками ниже, легонько потирает ключицы, задерживается на талии и останавливается на бёдрах, и Кавех выгибается; у него перехватывает дыхание, когда аль-Хайтам ласкает нежную кожу, очерчивает каждый изгиб, и он требовательно стонет в его губы. Аль-Хайтам отстраняется, шумно втягивая воздух. Видеть его вместо кромешной тьмы перед глазами как минимум непривычно, но Кавех окажется лжецом, если скажет, что темнота была лучше — это ни разу не так. Кавех разглядывает его, дотрагивается до напряжённого пресса, удивляясь тому, какой изящной выглядит его рука на фоне накачанного торса; он прижимает ладонь сильнее; и одёргивает её, сомневаясь в том, что ему дозволено делать хоть что-то из происходящего сейчас. Кавех сомневается во всём кроме того, что у него ничего нет. Нет ни взаимной любви, ни того факта, что он в праве прикасаться к аль-Хайтаму таким образом и смотреть на него влюблёнными глазами. Не то чтобы он нуждался в чём-то большем сейчас, но у него всё ещё ничего нет. Это — понимание того, насколько мало ему нужно, — вызывает досадную улыбку на его губах. Он поворачивает голову и жмурится из привычки, потом чувствует поцелуй рядом с виском; поцелуй на уголке губ; в щеку; много-много поцелуев. Аль-Хайтам обхватывает его напряжённую челюсть. — Расслабься, — шёпотом просит аль-Хайтам. — Я не буду делать то, о чём ты не попросишь. Ему всё ещё не хочется открывать глаза. — Вот именно. Ты делаешь всё это из-за того, что я попросил тебя, и только из-за этого. — Нет, Кавех. Я делаю это для того, чтобы тебе было легче. Аль-Хайтам, в голосе которого скользят нотки беспокойства, аль-Хайтам, который прикасается к нему с неподдельным трепетом, аль-Хайтам, который прислушивается и сдерживается... Кавех жмурится, сильнее сжимая зубы; чтобы отвлечься; чтобы не думать о словах и прикосновениях, которые кажутся слишком любящими. — Что не так? — Аль-Хайтам убирает пряди с его лица. — Что ты хочешь? Кавех не знает, что он хочет: отчаянно искать в каждом его действии намёки на ответную симпатию или бесцельно ссориться и так же бесцельно трахаться. Его очередь уходить от ответов. — Иногда мне кажется, что ты оттолкнёшь меня... Если я буду слишком назойливым со своими прикосновениями или слишком наглым со своим взглядом. Аль-Хайтам гладит его по щеке. — Я оттолкнул тебя хоть раз? — Кавех самую малость покачивает головой, отрицая. — Ты можешь делать всё, что хочешь. Всегда мог. Свободной рукой аль-Хайтам обхватывает тонкое запястье, чтобы приложить к своей груди. Этот жест — лучшее подтверждение его слов, но слёзы сами начинают течь по щекам Кавеха, и он отнюдь не плакса, но это всё слишком невыносимо и слишком не так. Кавех сомневается в том, что хуже: быть уткнутым в любую поверхность или испытывать иррациональное чувство вины за то, что он вынуждает аль-Хайтама возиться с ним; сомневается в том, заслуживает ли он хоть что-то из этого; сомневается, не заслужил ли он всё это и даже больше; сомневается, нужно ли ему высказаться сейчас или просто заткнуться. Он отстраняет руку, когда чувствует, как ускоряется пульс аль-Хайтама под его ладонью, судорожно выдыхает и закрывает лицо руками; его запястья перехватывают, отстраняя. Кавех открывает глаза, сталкиваясь с лицом аль-Хайтама в нескольких неуютных сантиметрах от собственного: его обеспокоенный, непривычно заботливый взгляд, выжимает ещё больше слёз. — Что ты хочешь по-настоящему? Он тяжело сглатывает, хныча от душащего чувства вины. Кавех хочет любить, а не трахаться. Но он слишком сильно дорожит хрупкой реальностью и слишком ценит их всё ещё сомнительные отношения, слишком не доверяет себе и тому, что он видит или хочет видеть, слишком отчаян и слишком не хочет, чтобы это прекращалось; неважно; неважно; неважно... — Просто... Трахни меня. Аль-Хайтам никогда не отличался излишней эмоциональностью, но он удивлённо вскидывает брови сейчас; Кавех чувствует, как его запястья сжимают сильнее. — Ты спросил, что я хочу — я хочу, чтобы ты трахнул меня и не задавал глупые вопросы. Тишина. Аль-Хайтам больше не сдерживает его руки. Он долго рассматривает Кавеха, привычным образом смахивает слёзы с лица, и он открывает рот, явно собираясь что-то сказать, но не говорит ничего. Потом его зубы с силой впиваются в шею Кавеха, и всё снова становится таким, каким надо — недостаточным, но не заставляющим чувствовать вину. Это больно, но Кавех всё равно подставляет шею; он просовывает руку между их телами и обхватывает член аль-Хайтама подрагивающими пальцами. Едва он успевает насладиться его низким стоном, как аль-Хайтам отстраняется, бесцеремонно раздвигает тонкие колени в стороны и проводит большим пальцем по его губам. Он подставляет два пальца, стараясь не смотреть на то, как послушно Кавех вылизывает их; он толкает пальцы чуть глубже, надеясь, что тот укусит со всех сил; оттолкнёт его, накричит и, может быть, расскажет, что происходит и что на самом деле творится в его голове — но он не кусает. Аль-Хайтам достаёт пальцы, напоследок прикасаясь к влажным губам. Может быть, Кавех прав, и им просто нужно потрахаться, а не изводить друг друга вопросами. Осыпая ключицы Кавеха поцелуями и небрежно прикусывая тонкую кожу на шее, аль-Хайтам спускается ниже, дотрагивается языком до затвердевшего соска и слабо прикусывает его. Он обхватывает его губами, посасывая, прислушивается к сбитым вздохам и оттягивает зубами; он входит в него всего двумя пальцами, но этого хватает для того, чтобы Кавех напрягся и тихо застонал: тот редкий случай, когда его совершенно не хочется затыкать поцелуем. Аль-Хайтам раздвигает пальцы, проталкивает их глубже, намеренно мимо простаты; дразнит второй сосок языком, свободной рукой прижимает Кавеха к себе ближе; ещё ближе; и прелюдия — всё ещё формальность, но каким бы глупцом Кавех, по абсолютно не скромному мнению аль-Хайтама, ни был, видеть его таким: дрожащим, стонущим, жаждущим и нуждающимся... Всегда было непозволительной роскошью. Аль-Хайтам вынимает пальцы, и Кавех непроизвольно толкается бёдрами навстречу, недовольно скуля, и что-то в происходящем добивает его: свет Кшахревара рушится под ним, и аль-Хайтам больше не может сдерживаться — не тогда, когда ладонь Кавеха ласкает его, а сам он смотрит на него слишком потерянным взглядом сквозь полузакрытые веки, с раздвинутыми ногами, запредельно возбуждённый и выглядящий так, будто он свихнётся, если в ближайшую минуту его не оттрахают. Аль-Хайтам подставляет свой член, надавливает головкой на сжатое кольцо мышц; наклоняется, чтобы дать Кавеху возможность вцепиться в его спину, и входит до упора одним грубоватым толчком. — Хайи!... Превосходно. Аль-Хайтам двигается неразборчиво и несдержанно, ногти вонзаются в его спину, Кавех кусает его за плечо, и это действительно отвлекает. Кавех жмёт лицо к изгибу шеи, но стоит лишь качнуть бёдрами под другим углом, как он откидывает голову назад, его глаза закатываются, а стоны, слетающие с его губ, звучат восхитительно болезненным образом. Кавех царапает лопатки, царапает плечи, он хватается за них, затем сцепляет руки за шеей, притягивая к себе, и он целует его; целует нежно, но не менее отчаянно из-за этого: он скулит в поцелуе, толкается языком в рот, отстраняется на пару секунд, чтобы сделать вдох, и снова целует. Аль-Хайтам кусает его нижнюю губу в ответ; толкается глубже и замирает на несколько секунд, когда чувствует, как хаотично Кавех сжимается вокруг его члена. Он разрывает поцелуй, шумно втягивает воздух и наваливается всем телом, припадая к шее губами; он проводит языком по свежему укусу, ставит засос под ним; на ключице; где-то на шее, где-то ещё; и Кавех неизменно подставляет шею, всё ещё крепко держась за плечи. Внутри него горячо и тесно, приятно настолько, что хватит всего несколько дёрганых толчков, чтобы кончить. Аль-Хайтам останавливается только по этой причине. Всё тело Кавеха напрягается под ним; он, дрожа, по инерции качает бёдрами, растерянно пытается зацепиться пальцами хоть за что-то и привычным образом царапает плечи. Аль-Хайтам шумно дышит. Ему кажется, что царапины на его теле горят, кровь тяжело пульсирует где-то в висках, перед его глазами сплошная пелена, но он всё равно пытается сфокусировать взгляд на Кавехе; дело не только в том, что он просил об этом — от него просто не хочется отводить взгляд в такие моменты. Его лицо залито густым румянцем; губы, разбухшие от поцелуев и укусов, дрожат, когда он пытается что-то сказать, но срывается, а его взгляд всё ещё слишком потерянный, и сам Кавех смотрит будто бы не на аль-Хайтама, а куда-то далеко за него; его волосы растрепались по всей подушке, и он отчаянно ёрзает, сильно-сильно сжимаясь и внутри, и снаружи, и он настолько красивый в такие моменты, что аль-Хайтам едва способен поверить в то, что всё это действительно происходило и происходит сейчас. Он считает вдохи, выжидая; дотрагивается до шеи кончиками пальцев, долго-долго скользит ими вниз, по всему телу; Кавех всхлипывает; аль-Хайтам дотрагивается до его истекающего члена, дразня, а потом хватает за бёдра, тянет на себя и закидывает его ноги на свой торс, чтобы сделать очередной грубый толчок. Кавех вздрагивает, слишком потерянный для того, чтобы издать что-то большее, чем громкий стон. Член аль-Хайтама вновь давит на все нужные места, думать о чём-то большем не приходится: это ведь так хорошо, так жарко, и он чувствует себя пьяным даже без литра алкоголя в крови. Превосходно. Кавех хватается за одеяло, аль-Хайтам — за его талию, сильно сжимает в ладонях и надеется, что на всём его теле проявятся следы от пальцев. Он прижимается к Кавеху, грубо входит в него снова и снова; он потерян не меньше, и единственная причина, доводящая его до этого, жалко стонет под ним. Аль-Хайтам хватает его за подбородок и целует. Потом он снова меняет угол, делая резкие толчки, ударяющие точно в простату. Кавех сжимает ноги вокруг его торса; прогнувшись в спине, он закидывает голову назад. Давление внутри него нарастает, отдаётся опаляющим жаром во всём теле, и волны нескончаемого удовольствия захватывают его целиком: он кончает без единого прикосновения. В попытке отдышаться, Кавех ощутимо толкает аль-Хайтама в грудь, сильно сжимается и смотрит на него широко раскрытыми глазами, но он не останавливается — его движения становятся жёстче, и нескончаемое удовольствие превращается в поток мучительной, парадоксально сладкой боли. Кавех содрогается, впивается ногтями в одеяло, ему кажется, что каждый нерв его тела в огне, и он почти срывается на крик; аль-Хайтам окидывает его диким взглядом, сталкиваясь с его слезящимися карминовыми глазами; Кавех красивый, слишком красивый для того, чтобы остановиться. Он подхватывает его напряжённое тело одной рукой, поднимая и прижимая к себе, и насаживает до конца. Аль-Хайтам потерял контроль. Он утыкается в истерзанную шею и тяжело выдыхает, пытаясь толкнуться глубже, и одна рука Кавеха царапает его плечо, а вторая — целенаправленно скользит к ладони, лежащей на талии; он хватается за неё, с трудом переплетая дрожащие пальцы. Среди беспорядочных стонов, Кавех выстанывает что-то, что звучит как его имя, и аль-Хайтам на пределе, он безжалостно вколачивается в него и резко дёргает бёдрами, проталкивая член полностью. Он гортанно стонет, кончая, и Кавех чувствует, как член аль-Хайтама пульсирует в нём; это сводит с ума; и он кончает во второй раз, обмякнув в его руках. На то, чтобы отдышаться, уходит несколько минут. Они лежат в абсолютной тишине. Кавех тянется к лицу аль-Хайтама и легко целует — максимум из того, что он может сделать сейчас. Он засматривается; смахивает чёлку с лица аль-Хайтама в сторону, укладывает свою ладонь на его щеку. Он выглядит блаженно, и всё это почти так, как надо, и Кавех не собирается нарушать тишину своими неуме... — Я всегда был тем, кто смотрит. ... Даже если бы Кавех мог возразить, он бы предпочёл счесть это за правду. Когда Кавех просыпается, первое, что он чувствует, это щекочущее дыхание на своей шее, второе — руку, привычным образом перекинутую через его талию. Выбираться из таких объятий всегда проблематично, попросту не хочется, но Кавех всё равно отодвигает руку, затем одеяло и усаживается на край кровати. Он с трудом может вспомнить то, как принял ванну, он не помнит, как снова оказался в спальне аль-Хайтама, но он помнит во всех деталях то, о чём они говорили вчера. Он вздрагивает, когда что-то касается его бедра. Рука аль-Хайтама. — Я разбудил тебя?... — Останься. Рука на бедре Кавеха сжимается с осторожностью, ласково скользит по телу, словно упрашивает задержаться ещё ненадолго. Кавех только закрывает глаза и утыкается лицом в ладони, абсолютно потерянный и уставший. Он чувствует, как руки аль-Хайтама обвивают его; чувствует, как он небрежно касается губами укусов на шее. Кавех долго прислушивается к размеренному дыханию аль-Хайтама, и это успокаивает, но сердце в его груди колотит в слишком неправильном ритме, а реальность почему-то не кажется хрупкой. Возможно, ему просто нечего терять. — Я люблю тебя, — отрешённо говорит Кавех, — и ты можешь понимать это так, как хочешь. — Я знаю, — сонно бормочет аль-Хайтам. — Я тоже тебя люблю. Вдох. Те заветные слова, которые Кавех жаждал услышать так долго... Аль-Хайтам говорит их таким спокойным голосом: таким, будто это нормально, будто это было всегда. Кавех совершенно не понимает, как к этому относиться, но на душе, кажется, становится самую малость легче. — Я люблю тебя, Кавех, — шепчет он, — побудь со мной ещё немного... Есть в его нежных прикосновениях что-то настолько любящее, что заставляет Кавеха молчаливо согласиться остаться. Аль-Хайтам откидывается на кровать, берёт его за руку и тянет к себе: всё, что остаётся — провалиться в крепкие объятия. Кавех облегчённо выдыхает, проваливаясь в них без страхов и сожалений. В объятиях аль-Хайтама тепло, и этого достаточно для того, чтобы было правильно.