Рыжий волчонок

— Когда это произошло, Эли? — голос Джима стал совсем тихим и до тошноты проникновенным, а взгляд его был обманчиво-добрым, но уж слишком внимательным, терпким, бдительным — девочке не нравилась фальшивая забота о ней, она не воспринимала ее как должное, стремясь отторгнуть, оттолкнуть. — Давно. Кажется, с год назад… знаете, я никому не рассказывала об этом, — понизила она голос, сцепив пальцы, на стуле сидеть вдруг стало до ужаса неуютно, — мне было очень страшно вспоминать. Вы… Вы можете себе представить, что сидите на стуле, рядом с вами — родители, и все должно быть хорошо, но вдруг Вашего отца спрашивают: «Какую руку отрубить? Правую или левую?» И он делает выбор. — Шепот сошел в болезненный хрип, стал отзвуком. — Неправильный выбор. — Почему ты никому не рассказала? — Потому что это Готэм. — Подняла голову циркачка, сначала ее, затем — взгляд. — Я родилась в бродячем цирке, но знаю все про этот город, каждый из нас знает, что в Готэме нет героев. — …теперь это не так, — полицейский постучал кончиками пальцев правой руки по столу, явно пытаясь собраться с мыслями, разбежавшимися от него во все стороны, — все изменилось, Эли, и теперь ты можешь рассказать мне, кто это сделал, и я помогу тебе, мы все поможем тебе. Где сейчас твой отец? Он тоже работает в цирке? Если это так, то я могу пригласить его, мы поговорим и… — Вы не захотите его приглашать, его имя — Освальд, а фамилия — Кобблпот. — Поставила Эли решительную точку в тайне своего рождения. — И об этом знает каждый на улице, кроме Вас. Может, Вам показалось знакомым мое лицо, а может и нет, но когда я впервые показалась на сцене, то этот город встретил меня выстрелом в мою мать. А знаете, что было потом? Потом был цирк, который опустел без нее. — Мне жаль, Эли. — Мне тоже жаль. — Девочка вздохнула, прислушавшись к биению собственного сердца — оно, кажется, насмехалось над ней, неровно трепеща в груди, пока Джим приглядывался сначала к бледному лицу, потом к зеленым глазам, затем к светлым волосам, едва ли улавливая те самые «пингвиньи» черты. У циркачки не было острого носа, кривой походки, но лицо ее было острым, а сама она была ростом всего-ничего, однако все эти признаки были косвенными, однако что-то неясное в виде россыпи бледных веснушек или характерного холода во взгляде вкупе с привычкой улыбаться невпопад выдавало в ней наследницу Освальда, о которой тот и мечтать не мог, всю жизнь проведя в неведении и прозрев незадолго до главной трагедии в жизни дочери. — Тогда Джером поддержал тебя, и вы стали друзьями? Это так произошло? — все же решил вернуться в основную канву диалога полицейский, отчаянно цепляясь за попавшее в его руки дело. — Нет, мы стали друзьями, когда его в очередной раз выбросили из дома. Такое… случается, понимаете? Если протянуть руку тому, кто в ней отчаянно нуждается, в нужный момент — он этого никогда не забудет. Так мы и стали друзьями, потом он помог мне, мы многое пережили вместе, мы — семья, понимаете? — Джером сказал, что его семья — цирк. Это так? — Его семья это цирк, и моя семья это цирк, но вовсе не потому, что мы любим полосатые шатры, — Эли повела плечами, затем посмотрев прямо на своего товарища сквозь стекло, — мы их не любим в полной мере, они — это все, что у нас есть. — Значит, Джером все же плохо относился к своей матери? — сделал неожиданный, пускай и логичный вывод Джим, но прогадал. — Нет, он относится к ней как сын, как… хороший сын, хоть это и бывает сложно. Джером никогда не пытался сделать ничего плохого, он даже не говорил того, что стоило бы сказать, понимаете? Если кто-то и убил Лайлу, то он не из цирка. — Почему он не из цирка? — Потому что ее все любили. От девочки больше не удалось узнать ничего путного, потому что она сама отказалась говорить, потерев свою тощую шею, впрочем полицейский, кажется, в ее показаниях и не нуждался, вызвав к себе подругу, надевшую халат, схожий с больничным, и бегло обменявшуюся с ним парой фраз. — …и что с ними делать? — спросила она однозначно, когда циркачка вышла наконец в коридор, и всем могло показаться, что ее увлеченность Джеромом перевешивает умение прислушиваться. — Если мы сейчас отпустим их, то потеряем ключ к Освальду. — А нам что, так нужны от него ключи? Ли, я уверен в том, что делаю, и появление на доске ещё и этого хмыря совсем смешает нам карты. Мы доберёмся до него, но — потом. — Джим, кажется, верил в себя больше, чем в кого-либо, и Эли готова была скрутиться в узел от его слов, когда рыжий приобнял ее за плечи. — Нас сейчас отпустят. — Почему ты так… — Джим! — знакомый голос смешался с шаркающей поступью, стуком кончика зонтика об пол, тянутой на лицо улыбкой. — Нам есть, о чем поговорить, дорогой друг! Девочка не заметила появления собственного отца на пороге участка, но каждый полицейский, кажется, оказался готовым схватиться за ствол, и Пингвин попал в самый центр внимания, его словно бабочку гвоздями прибивали взглядами к полу, но он почему-то упорно шагал вперёд, не забывая нежно щериться, будто каждый человек вокруг был его старым знакомым. — Ты чего здесь забыл? — подал первым голос бородатый детектив, сумев отойти от первичного шока. — Господин Буллок, у меня здесь неотложное дело! А вернее, пара неотложных дел, одно из них — моя дочь, а второе — ее чудесный цирковой друг. Кажется, я немного припоздал, но уверяю, надолго мы не задержимся. — …Освальд Кобблпот. Да, я догадывался, что ты решишь заглянуть к нам на огонек. — Джим вышел из комнаты «для допросов», а Ли замерла рядом с ним, сверху-вниз наблюдая за калечной фигурой Пингвина. — Но не думал, что это произойдет так скоро. Эта девочка говорит, что она твоя дочь, а ты это, похоже, и не отрицаешь. — Удивительно, правда? Жизнь бывает непредсказуема! — усмешка на губах мужчины стала острее. — Я не только подтверждаю, что Эли Кобблпот моя дочь, но и напоминаю, что допрос несовершеннолетних в отсутствие их законных представителей несёт за собой серьезные проблемы, офицер! Если бы циркачка знала раньше, что родитель ее начнет говорить с точки зрения закона так уверенно и спокойно, то поспорила бы с Джеромом на пару леденцов, но судя по лицу парня он тоже был удивлен, если не сказать шокирован, и теперь подпирал щеку кулаком, внимательно следя за происходящим. — Хорошо, что ты ещё помнишь букву закона, Освальд. Давай обсудим ее не здесь — пройди в мой кабинет, а не вещай на публику. — Полицейский явно не был рад вниманию, свалившемуся на них, а вот Кобблпот им явно упивался, всклоченной птицей замерев рядом со столами, бумагами и людьми. Невысокий, худой, с прилизанными черными волосами, одетый в простенький костюм и остроносые ботинки, он не создавал ощущения угрозы, не был кому-либо здесь соперником, но каждый в участке понимал, что за спиной у мужчины сейчас не переменчивая тень Фиш Муни, а твердая поступь Кармайна Фальконе. — А у тебя есть кабинет? Хорошо, Джим! Раз уж такой карнавал начался, — Пингвин шаркающим шагом пробрался мимо дочери и ее друга, подмигнув им, пока Ала и Оуэна подталкивали за решетку другие служители закона. Злорадство отразилось на лице Джерома, но он мгновенно притушил его в себе, шепнув Эли на ухо: — Как думаешь, бабуля будет рада? — …не уверена, что ей стоит знать всю правду. Допрос артистов ребята уже не застали — Пингвин невесть откуда выудил документы, подтверждающие свою с циркачкой родственную связь, клятвенно пообещав тому самостоятельно отправить сына убитой в участок, если тот будет нужен следствию. — О, не беспокойтесь, Джим! Мы чудесно проведем время в моем ночном клубе, можете заглядывать к нам, когда захотите, — голос его был слаще меда, и из-за решетки Нортон наблюдал за Освальдом с холодным напряжением во взгляде, смешанном с недоумением. Едва ли этот щуплый мафиози был способен вызвать у него уважение, скорее опаляющую неприязнь. — Если захотим. Эли знала, что ее отца здесь считают стукачом и лизоблюдом, но убедиться в этом смогла лишь когда услышала пренебрежительный тон полицейского, так легко отказавшегося от предложения, сказанного максимально по-дружески. Улица показалась девочке совсем серой, когда они наконец оказались на ней, и то ли от тяжести мыслей, то ли от собственной беспомощности у нее тут же закружилась голова. — Я оставил вас всего на день, и тут же мне рассказали, что вы оба в полицейском участке! И из-за чего! Из-за убийства танцовщицы… Джером, это же не ты сделал, да? — без особой надежды в голосе поинтересовался Кобблпот, кажется, нисколь не сомневавшийся, что рыжему матрицид пришелся бы по вкусу. — Не я. — …где ты был, мы ждали тебя весь день. — Девочка едва поспевала за, казалось бы, медлительным, но в то же время шустро ковыляющим отцом. — Что-то случилось? — Нужно было мое участие в делах, которые вас, ребята, не касаются и касаться не должны, но вот это да!.. теперь в полицейском участке все навострили ушки, потому что мою дочь и ее друга подозревают в убийстве. И я ведь точно знаю, они докажут, что это дело ваших рук, даже если это не так, — объяснил Пингвин, сердито стукнув кончиком зонта по земле. Все же, он и правда изменился с момента их первой встречи, когда получил затылком в стену от Джерома — теперь Освальд вызывал смутное чувство опасения, даже пахло от него иначе, дорогим алкоголем и, почему-то, лавандой. — Это его брат убил. — А я уж понадеялся, что ошибаюсь, — выцедил мужчина, коротко запрокинув голову, посмотрев на небо с растянувшимися меж домами бельевыми веревками — они добрались до не самого богатого района, просто идя пешком, ведь стоило всего-ничего свернуть от центра, и Готэм превращался в трущобы. — Тогда пиши пропало и пакуй чемоданы в Блэкгейт… но лучше Аркхэм. — А что там? В Аркхэме? Я уже пару раз слышал об этой психушке, — прищурился рыжий, пощелкав пальцами, явно о чем-то лихорадочно соображая. — Там свобода, беззаконие и никакого лечения, почти рай! Если не считать решеток, конечно же. — А минусы у этого чудного местечка имеются? — парень повел плечами, а Эли посмотрела на него, затаив дыхание — безусловно, направление его мыслей ей не нравилось, но все уже было давно спланировано, и отступать было некуда — мосты горели под ногами. — Оттуда не выходят. — Отвел взгляд Пингвин. — Никогда. Больница, наполненная пациентами, которых невозможно (или не нужно) исцелить, рассадник сумасбродства, помешательства и свободы одновременно, новый дом для каждого безумца, но в то же время худшая тюрьма. Белые стены, решетки, капельницы, всего пара медсестер на целую толпу, безвкусные завтраки, обеды и ужины… — Звучит прямо как дом родной! Хоть завтра заеду. — Показал зубы в едком оскале Джером. — И мы будем видеться раз в неделю до конца его жизни?.. — спросила Эли, уже заранее зная ответ, но совсем не желая услышать его — это было равносильно выстрелу в упор. — Без права на что-то большее? — Если ты тоже не заедешь в соседнюю палату, то — да. Но я обещаю, Эли, как только мои дела пойдут в настоящую гору — все наши проблемы будут решены, — заверил ее Пингвин, но голос его впервые звучал неуверенно, и извиняющийся тон не говорил ни о чем хорошем. — Тогда… давай сходим в гости к бабушке? — Давай. Сегодня они не были одеты «с иголочки», смотрясь на фоне Освальда неуверенно и тускло, однако сам мужчина этого, кажется, не заметил, будучи увлеченным собственными мыслями, пока они преодолевали улочку за улочкой пешком в тишине. Что-то было не так и в самом Кобблпоте, девочка поняла это только когда он в очередной раз нервно приобернулся, окинув кирпичную стену задумчивым взглядом своих стеклянно-водянистых глаз, не издав ни звука, ни выдоха, ни вдоха. Неужели и правда у него были лишь «дела, в которые ребятам не стоит лезть»? Или и вокруг горла родителя уже сжималась веревка? — Выглядите хреново, сэр-р, — озвучил ее мысли Джером, когда они уже подошли к дому, в котором проживала Гертруда. — Не люблю разговоры с полицией поутру, Джером, — улыбнулся ему Освальд. — Всего-то? — Что случилось? — теперь уже циркачка вновь вступила в диалог, приоперевшись о лестничные перила. — Мы не взяли ни цветов, ни торта, ты даже не предложил сменить нашу домашнюю одежду на что-то стоящее, а ведь мы идем к моей бабушке, ты знаешь, она… — …точно, — сглотнул мужчина, тут же глянув сначала себе под ноги, потом — на дочь, затем — на ее друга, пробежавшись взглядом по каждому элементу их одежды, — тогда, кажется, нам придется немного сменить маршрут. — Так что случилось, папаша? — рыжий щелкнул зажигалкой, закурив в сторону. Он вновь стал самим собой, немного агрессивным, немного открытым, много — нормальным, чуть — с безуминкой, и теперь Эли даже казалось, что все по-старому, и пугало в виде Лайлы все еще ждет их в фургончике или одном из шатров с зажатой в руке тарелкой. — Марони сегодня придет в мой клуб. Хуже этих слов не могло быть ничего, и перед глазами девочки тут же вспыхнула картина яркая, никогда не покидавшая ее головы: Синтия, чья улыбка гаснет, чтобы никогда больше не зажечься вновь. Почему именно она? Почему не Эли, не Нора, не сам Освальд? И был бы равноценен обмен, окажись на месте ее любой из них?.. — Эли! Да твою ж мать… — тряска за плечо вывела девочку из кратковременного замешательства, и оказалось что вокруг не душная комната, а прохладная улица, а из мафиози рядом только взволнованный отец. — Опять ты, — Джером дыхнул дымом ей в лицо, и Эли тут же закашлялась, скривившись — горло сжалось до размеров соломинки. — …да Эли! — Успокойся. — Теперь уже Пингвин перехватил рыжего за кисть. — Я смотрю, нервишки шалят тоже. — Вам кажется, — рыкнул парень, но хватку разжал, помолчав немного, чтобы затем буркнуть: — Прости, Цыпленок. — Так-то лучше. Кстати, почему Цыпленок? — задал невинный вопрос Освальд, явно пытаясь поддержать и без того не ладящийся диалог, когда дочь уже прохрипелась и теперь смотрела на них снизу-вверх с бегущими по щекам от кашля слезами, быстро высыхающими до состояния соленых дорожек. — А это уже личное, папаша. — И глазом не моргнул Джером, ткнув себя кончиком сигареты не в руку — в шею сбоку, приподняв брови от боли, но не издав ни звука. — …так мы за тортиком?.. или переодеться? Цирк оцеплен, до вещей не добраться, — вставила наконец слово Эли. — Ограничимся букетом, бабушка будет очень рада видеть вас обоих, особенно если вы оба останетесь на свободе. — Кобблпот фыркнул в кулак. — Но этого, как я понимаю, не будет… а объяснять ей, что дружок ее внучки — клоун-матереубийца кажется мне идеей похуже некоторых! — Тогда стоит объяснить ей, что ее сынок путается с мафией, правильно я понял? — …правильно, Джером, — скрип зубов мужчины тут же сменился его радушной улыбкой и прищуром глаз: — Поэтому никто ничего не будет говорить, и все будут жить счастливо, я прав? — Зачем придет Марони? Что ему нужно? — Эли поймала родителя за запястье, вынудив посмотреть на себя, не дав им продолжить разговор. — Я пойду с тобой. — Не дури, никто со мной не пойдет! Он хочет снять мой клуб на вечер, посидеть за картами, повыносить мне мозг, позлить! Если придешь еще и ты — уверяю, это сделает ситуацию во сто крат хуже! — теперь уже Пингвин тряхнул ее хорошенько за плечи под хмурым наблюдением рыжего. — Думаешь, мне хочется повторить ту эпохальную встречу за столом? Нет! Ситуация была патовой, и любой выбор казался плохим. Приезд в Готэм никогда не ознаменовывался чем-либо хорошим, но в эти дни, казалось, каждая дурная звезда сошлась на небе, превратив жизни ребят в беспроглядный ад из смертей, воспоминаний и грядущих событий. — …мы готовы посидеть и за барной стойкой, но возьмите нас с собой. Если что-то пойдет не так — словлю пулю за тебя, папаша, и сдохну героем, — наконец, чиркнул ногтем по своей шее Джером, вдруг глянув наверх, на мгновение зажмурившись, не прекращая говорить, — тогда полиция не успеет до меня дотянуться. — А почему ты уверен, что она вообще до тебя дотянется, а? Откуда в вас обоих такой трагизм? — Он — псих, помните? Псих и ублюдок, но у этого психа и ублюдка есть то, чего недостает почти всем в мире — мозг. — Отрезал рыжий, осклабившись, шагая теперь вперед, пускай и не знал вовсе, куда они направляются. — И уж если ему пришло в голову доказать целому миру, что плохой здесь я — поверьте, он своего не упустит!