Ива не ломается под снегом

Какаши лежал и думал о бренности своей жизни. Снег падал с неба мягкими пушистыми хлопьями, чаруя своей красотой. Не хотелось вставать и куда-то идти, хотелось лежать так вечность. Одна снежинка упала ему на ресницы, и Какаши моргнул, чувствуя, как она тает и растекается каплей по его глазу. Сумеречное небо было насыщенно синим и светлело к линии горизонта, которую образовывали верхушки вековых деревьев. Лежа, Какаши не мог видеть их, и казалось, что над ним раскинулся бескрайний купол неба, на котором вскоре засияют звезды. Бок снова саданула резкая боль. Какаши невольно закашлялся, давясь слюной, кровью и чем-то еще вперемешку, но у него было сил даже повернуться и сплюнуть это. Он почти ничего уже не чувствовал, ни боли, ни усталости, ни желания идти, ни желания жить. Какаши, казалось, было все равно, что с ним будет, и он бездумно наблюдал за неспешным танцем кружащих в небе снежинок, которые укрывали лес, землю, а вместе с ними и Какаши пушистым ледяным ковром. Такой снег называют пионовым. Какаши впервые за долгое время почувствовал умиротворение, состояние, когда никуда не нужно идти и что-то делать, где нет ни жизни, ни смерти, нет ничего, кроме снега и пустоты. Здесь было так хорошо и уютно, но вместе с тем Какаши было немного жаль, что у него было так мало подобных моментов. Он все время куда-то спешил, торопился, воспринимая все вокруг себя как должное. Хотелось вернуться назад и прожить каждый момент так, словно он был последний. Откуда-то, будто из-под толщи воды, послышались чьи-то взволнованные голоса. Они постепенно приближались, становились все отчетливее. Вдруг над ним возникло чье-то лицо. Оно было смутно знакомым. — …Какаши-сан, вы меня слышите? — беспокойно, с одышкой вопрошал чей-то звонкий напуганный голос, мигом прерывая мертвенную идиллию танцующего снега. Какаши моргнул и наконец смог сфокусировать взгляд на смуглом лице, а когда это произошло, пыльный пузырь вокруг него словно лопнул, и мир вновь приобрел привычные краски. — Да, — с трудом выдохнул Какаши, разомкнув иссохшие губы под маской, которая насквозь промокла и заледенела. — Живой! — радостно воскликнул Ирука кому-то, взмахнув рукой, а затем снова наклонился над Какаши. Он быстро вытащил откуда-то из-за пазухи небольшой плед и укрыл им обессиленного джонина, который по цвету кожи сейчас сливался со снегом. — Сейчас, Какаши-сан, потерпите немного… Первое прикосновение обожгло Какаши чужим теплом. Ирука взял его за оледеневшую ладонь в обрезанной перчатке и стал разогревать ее своими руками и дыханием. Потом взял его вторую ладонь и крепко сжал обе в своих руках в попытке отогреть. Какаши слабо шевельнул покалывавшими пальцами правой руки и потянулся ими к ирукиному лицу. Он был красив, как кружащиеся в февральском небе мириады снежинок. Ирука задержал на Какаши взгляд, на его изможденном бледном лице, на котором застыли пятна крови, стекающие откуда-то с головы. Пепельные волосы, которые сейчас, казалось, сливались со снегом, были грязные и свалявшиеся, а левый глаз был намертво прикрыт, хитая не было. Затем к ним подоспели остальные члены группы — ирьенины сноровисто стали осматривать Какаши и латать раны, которые можно было вылечить на месте. Паккун, который и привел из деревни подмогу, юлил рядом. Ирука отошел в сторону, пытаясь усмирить свое учащенно бившееся сердце, пока медики занимались Какаши, и из обрывков их разговоров он мог разобрать что-то о сломанных ребрах, сильном кровотечении и истощенной чакре. Снег, устлав землю ровным белым ковром, прекратился, а на ночном небе зажглись первые звезды.