Cras amet, qui nunquam amavit

Сентябрьские ночи в Санта-Монике – испытание даже для тех, кому с младых ногтей привычен климат западного побережья. Свежие бризы, гонимые с не знающего покоя Тихого океана, слабели, пасовали перед высотой температур, и влажный, мутный, как разбавленное молоко, воздух обволакивал с головы до ног спящих в своих домиках жителей. Он тянул их в трясину вязких снов, из тех, от которых по пробуждении ещё долго не можешь оправиться. Эта ночь далась мне тяжелее прочих: я оказался придавленным к постели, измятой и мокрой от пота, не только толщей воздуха, но и фармакологическим эффектом от принятого снотворного (новые таблетки, которые я достал по знакомству, могли свалить мертвецким сном даже бизона), и никого не было рядом, дабы потрясти меня за плечо и вырвать из плена Гипноса, из оков личного бессознательного – чтоб им пусто было, Юнгу и Фрейду вместе взятым. Никого не было рядом с момента, когда Софи ушла – ушла, чтобы спать спокойно и не видеть по утрам остекленевший, чужой взор человека, которого она, как ей хотелось думать, знала. Не сказать, чтобы с тех пор я соблюдал целибат, но ни одна из встреченных мною впоследствии девушек не цепляла до той степени, когда хочется повторного свидания и потуг к пресловутому сближению душ, и это, как ни странно, оказывалось взаимно. Nice girls don't stay for breakfast, как пела Джули Лондон. К тому же, когда очередное забвение на редкий вечер пятницы нескромным шёпотом на ухо озвучивало вопрос «К тебе или ко мне?», я всякий раз выбирал побыть гостем, не прельстившись перспективой выступать в позиции радушного хозяина и показывать даме лежащие вкривь стопки бумаг, книг, чашки с несмываемыми коричневыми кольцами ближе к донышку, прописавшуюся на прикроватной тумбе аптечку и пустые бутылки из-под горячительного – и тоже не оставался на завтрак, ехал домой, заглушать звонким, отскакивающим от стен стаккато пишущей машинки голос так ничем, в сущности, и не скрашенного одиночества. Мне снова снился склад-мастерская «Мандолины Лео». Нестерпимый мороз, как и восемь лет назад, ломил кости, сокрушая всё моё существо, не позволяя сдвинуться с места, оставлял силы только на то, чтобы до боли сжимать себя самого за плечи в попытке самостоятельно породить тепло, способное защитить от участи стать вмерзшей в угол деталью скудного интерьера. Я завороженно, с немой отчаянной мольбой сверлил глазами дыру в потолке, выпрашивая у беззвёздного неба хоть один луч тепла вместо приносимой ветром снежной взвеси, и оттого не сразу понял, почему чудовищно мёрзну: одеял не было, ни единого, и одежды тоже, оказывается, я лежал на полу в чём мать родила, поджав заострившиеся колени к груди. От осознания этого я дёрнулся, ошарашенный тем, в каком беззащитном положении оказался, и нечаянно ткнулся оголенной лопаткой в ледяную стену позади себя – прикосновение к ней показалось ударом тока, не меньше, и судорога жестоко свела мои рёбра. Глаза закатились, а веки поникли, будто у христианского мученика, смирившегося с последним испытанием веры. Набежавшая меж ними от боли влага склеила их, как почтовый конверт. – Venit mors velociter, rapit nos atrociter, - прошептал я и изломил губы в сардонической улыбке. Тонкая кожа на них треснула посередине. Ожидаемо. – Pereat tristitia, pereant dolores, – неожиданно ответствовал голос, так хорошо знакомый, так давно не слышанный. На моё конвульсивно вздрагивающее тело облаком опустилась спасительная тяжесть пальто, пахнущего сигаретным дымом. Lucky Strike. – Какая пошлость. Ты способен придумать эпитафию получше. Прометей принёс искру олимпийского пламени завернутой в это пальто? Как тепло... – Генри, – с неприкрытым восторгом выдохнул я, несостоявшийся мученик, и тут же поспешил высунуть лицо из-под ткани, скорее встретиться с ним взглядами. Шея, однако, не поддалась. – Чёрт... Попытка извернуться и встать на ноги вслепую провалилась, покров прибил меня к полу неподъёмным грузом, ограничивая движения не хуже какой-нибудь смирительной рубашки. Раскрыть глаза, потянув веки в разные стороны едва отошедшими от холода пальцами, тоже не удалось, и меня, по мере осознания тщетности усилий, охватила паника: одинаково тревожили и перспектива остаться навсегда замурованным, и упустить столь редкого гостя. Частое жадное дыхание израсходовало кислород слишком быстро, словно его под тканью было вдохов на десять, а снаружи, как назло, раздалось сухое шарканье – визитёр развернулся на каблуках туфель, достаточно, видимо, насмотревшись на беспомощную возню у своих ног. – Не уходи! – испуганно, не своим голосом просипел я. – Не уходи, погоди минуту! Нельзя дать ему уйти, нет, только не сейчас. Только не снова. Уговоры не помогли, шаги все равно зазвучали, эхом растекаясь по пустому помещению. Клац, – методично, словно молотком по гвоздю в крышке гроба, – клац, клац. Только голос смилостивился: – Мне пора. Еще увидимся, – с еле заметным подъёмом на последнем слове выговорил он, будто вопрошая, и тут же припечатал в своей поучительной манере, – qui quaerit, reperit. Усилием воли я собрался, вдохнул поглубже и изо всех сил толкнулся коленями вперед. Кожу обдало холодком, значит, в преграде образовалась брешь! Ещё, ещё! – Генри! – и возглас прозвучал в унисон с лязганьем двери. Вот и всё. – Да чтоб тебя! Упрямство раскрыло во мне второе дыхание, я завозился активнее, с каждым новым движением ощущая, как ко мне возвращается контроль над конечностями. Колено со всего размаха впечаталось во что-то твердое: боль пронзила его так обжигающе, что слипшиеся глаза распахнулись, сдерживающие чёрные покровы исчезли, а фата-моргана очертаний склада растаяла в мгновение, сузив помещение до исходного масштаба небольшой комнатушки, оклеенной выцветшими от времени обоями с цветочным орнаментом. Всего лишь сон. Шипя и растирая коленку, крепко ушибленную о бетонную стену, я не мог отделаться от сжимающей лёгкие почище нехватки свежего воздуха досады на то, что не смог заглянуть в лицо, реминисценция которого годами мерещилась мне то в случайных прохожих, то в журналах, то в музейных барельефах. Расцветил ли мороз щёки Генри нежно-розовым, как в прошлый раз? А его глаза, с каким выражением смотрели они сверху вниз? Фантом запаха жжёного табака и чего-то личного, что присуще одному ему (выдумал мой взбудораженный кошмаром разум эту ноту в общем букете или чудом извлек из дальнего ящика с воспоминаниями – как теперь убедишься или опровергнешь?) всё ещё дразнил обоняние. Почему же, спустя столько лет, свет угасшей звезды Генри замерцал с новой силой, идя наперекор закону забвения? Я встал с постели, едва только унял пульсацию в суставе, и, чуть подволакивая ногу, побрёл в кухню, за окнами которой нарождалась жгуче-красная заря, окатил лицо холодной водой несколько раз, покуда не смыл с кончика носа след мнимого соприкосновения с вещью, растворившейся в потоке времени вместе с владельцем, а после и вдоволь напился из-под крана, жадно, взахлёб, наслаждаясь тем, как прохлада дразнит горло. Взгляд пал на стрелки настенных часов: без четверти пять. Сна выдалось всего ничего, но пытаться заполнить этот пробел я уже не захотел, и тем же хромым, нетвёрдым шагом отправился в ванную. Там, встав под лейку, работающую не менее мощно, чем санаторно-курортный циркулярный душ, я позволил вонзить в свой затылок несколько десятков едва тёплых струек и ткнулся лбом в матовую стеклянную перегородку. Забвение. Генри Винтера, гадающего о грядущем по птицам, как потомок пифий, думающего на нескольких мёртвых языках, взывающего к богам руин и знающего решительно всё на свете, кроме того, чему допустимо не придавать значения, не могло быть на свете вовсе – и всё-таки он, неразрешимый парадокс, пребывал во плоти и крови среди нас. Мыслимо ли предать забвению такого человека? Едва ли. Принять, что его история окончена? Пожалуй, да, но... Поставить точку не удавалось: мысленно я касался кончиком шариковой ручки испещренной сплетением слов бумаги, а та, словно покрытая невидимым барьером, отталкивала чернила и вынуждала их стечь, не оставив желанного знака препинания. «Ещё увидимся». Я пропустил его похороны и ни разу не навестил на кладбище. Что, если, как и в случае с Банни, нашим бедным Банни, с фактом бесповоротного ухода моему смятенному уму поможет справиться лишь увиденный собственными глазами участок земли, два на полтора метра, и мраморная плита средь рядов прочих подобных? «Ещё увидимся?» Если и шлют из Аида приглашения, то лишь в такой форме.