Cras amet, qui nunquam amavit

Невидимый гипнотизёр щёлкнул над моим ухом пальцами – и веки распахнулись, как шторки на объективе полароида. За окном надрывались птицы, жалюзи едва сдерживали палящее солнце, а в коридоре ключом била жизнь – стало быть, я проспал до полудня, времени выезда, согласно правилам мотеля. Поспешив ощупать себя, путаясь пальцами в вязком одеяле, я рывком сел на постели. Шрам на животе, впалый коричневый кружок, не кровоточил, и полотенце осталось ничем не запятнанным, значит, снова... Нормальный человек в моём положении давно обратился бы к психологу. У каждого уважающего себя жителя западного побережья наличествовал личный душевед, странно было не иметь его вовсе, но я смотрел на проблему человеческой души иначе. Джулиан, обворожительный пустозвон, в день, когда принял меня, поймал истину за хвост: «Психология – лишь ещё одно слово для обозначения того, что древние называли судьбой». Кάθαρσις, очищение, освобождение. Шероховатый отзвук этого слова вернул меня под своды Хэмпден-колледжа, в нашу залитую светом, со вкусом обставленную аудиторию, островок античной мысли и морали, окружённый языками пламени догорающего второго тысячелетия. Не по летам звонкий голос Джулиана зазвучал в памяти, так точно, словно записанный на кассету: «Катарсис в век архаики, несомненно, часто был не более чем механическим исполнением определенной ритуальной обязанности, однако понятие квазифизического очищения могло совершенно незаметно пе­рейти в глубокую мысль об искуплении за грех. Народ, который в компенсацию за преступление, совершен­ное далеким предком, посылал, столетие за столети­ем, двух дочерей знатнейших семей на умерщвление в далекую страну или, в лучшем случае, оставлял в храмах на положении рабынь – этот народ, надо полагать, действовал не только из-за страха опас­ности осквернения, но и в силу глубокого чувства на­следственного греха, который должен быть искуплен только таким ужасным способом». Прозрение, капля за каплей, заполнило меня до краёв, как вино и вода – пустой глиняный сосуд. Подобно Ифигении, я ехал не к свадебному, но к жертвенному алтарю. На то, чтобы смыть грех, который мы совершили, не хватило крови. С меня причитался полный конгий, дабы счёт оказался закрытым ad finem. Сборы в путь не отняли у меня много времени. За считанные минуты я побрился, оделся, – новая хлопковая рубашка приятно холодила плечи, – сложил туалетные принадлежности и ступил к выходу, полный решимости, до боли сжимая в горсти связку ключей с фирменным брелоком-кругляшком. Семьсот пятьдесят семь миль отделяли меня от места, где Генри нашёл последнее пристанище, но ждал моей руки, чтобы обрести в его пределах покой. Последний рывок в рамках моей личной одиссеи, я буду в Сент-Луисе к полуночи. Уложив багаж и сев за руль, я вспомнил, что оставил на прикроватной тумбочке книгу, и собрался было за ней, однако невидимая длань пригвоздила меня к сиденью: нет, больше не оборачиваться. Жажда понудила меня осушить одну из бутылок воды до конца, и пил я так жадно, что пролил воду на рубашку. Это, впрочем, меня не расстроило, я предпочёл бы вылить на себя всю имеющуюся влагу, лишь бы выдержать полуденный путь по раскалённому, плавящему шины асфальту, и не растаять прямо в машине. Я тронулся с места, и уже через двадцать минут простоя в пробке у выезда на федеральную трассу, покинул Амарилло насовсем, оставив городку на память о себе только томик Мильтона у постели в двухзвёздочном мотеле. Вскоре, вслед за Амарилло, оказался позади и сам Техас. На смену ему пришла Оклахома, индейские земли, равнинные, рассечённые извилистыми речными долинами. Пейзаж здесь оказался куда более сочным, располагающим к тому, чтоб его запоминать, даже восхищаться им – взор, измученный видами сухих придорожных зарослей, пыльных, сливающихся в один большой комок перекати-поля, отдыхал в утопающем в зелени «штате проворных». К тому же, влажные воздушные потоки с Мексиканского залива делали зной не таким изнурительным, и этот отрезок пути показался мне сущим раем после того, какой я преодолевал днём ранее. Жаль, что я не открыл для себя эти места раньше, всё откладывал путешествия до лучших времён, когда мог их себе позволить. Солнце наметило путь за линию горизонта, когда и Оклахома увидела мои задние фонари – зелёный дорожный знак обозначил границу штата Миссури. Чем дальше я продвигался на восток, тем прохладнее становилось, и сначала я закрыл окно, а после и надел, казалось бы, невесть зачем взятый с собой шерстяной серый пиджак. Штат с задорным девизом «Покажи-ка мне!» погрузился во мрак, и я от неожиданности чуть не вильнул в соседнюю полосу. Из соседних машин неодобрительно засигналили – что ж, это я заслужил. Всякое живое существо, согласно определению, стремится к жизни, а если утверждает, что не стремится, то подразумевает изменение её качества: так, во всяком случае, утверждают признанные знатоки человеческой натуры. Дзенское спокойствие перед претворением избранного решения в реальность сменялось периодами смятения («а если я неправильно истолковал посыл?» «что, если жертва будет напрасной?» «боже, я сошёл с ума»), но всякий раз одно лишь воспоминание о том, как Генри смотрел на меня, как тянул руку в надежде, что я не оттолкну её, сметало малодушное желание избежать предписанной мойрой участи. Я вдыхал воздух полной грудью, и он казался мне самым чистым и удивительным, несмотря на бесчисленные выхлопы машин, звуки, переплетающие друг с другом, сливались для меня в симфонию, пролетающие мимо ряды огней дорожного освещения от скорости езды смазывались в две горящие полосы, оберегающие мой путь от мрака и всего, что таится в нём дурного. Монтень совсем не зря писал, что жизнь в доме с видом на кладбище принесёт пользу, что идея смерти благотворна. Иному я показался бы безумцем, но я жил, жил здесь и сейчас. Вот и Сент-Луис, конечная точка, к которой я стремился через всю страну. Один из самых крупных городов штата, стоящий на берегах Миссури и Миссисипи, со сдержанной и исполненной благородства архитектурой, зелеными прибранными улочками и своей визитной карточкой, громадной аркой «Ворота на Запад», он показался мне теперь единственным подходящим местом для появления Генри на свет (хорошо, быть может, кроме Афин – а при первом упоминании его малой родины я, помнится, выпал в осадок). Будь я лишь туристом, непременно заглянул бы здесь и в театр, и в величественное здание центрального собора, однако меня интересовали здесь совсем другие вещи. В первую очередь я заехал в киоск за картой и телефонным справочником и, включив в машине лампу, принялся искать в конце увесистого каталога фамилию Винтер. Носителей таковой было всего двенадцать, я обвёл список карандашом и доехал до таксофона, где, запасшись мелочью, принялся будоражить среди ночи одного за другим однофамильцев Генри. Несколько раз абоненты не поднимали трубки, кое-кто слал меня к чёрту, но вот – знакомый голос. Я слышал его дважды, в больнице, когда его обладательница пришла рассказать мне о последней воле сына, и ещё по телефону, когда она справилась о моём здоровье и сообщила, что похороны состоялись. Да уж, мой звонок явно испортит ей ночь. – Алло, – раздалось после четырёх гудков сонное контральто, – слушаю. – Миссис Винтер, доброй ночи. Простите за поздний звонок. Это Ричард. Ричард Пейпен, друг вашего... – Ричард! – перебила она меня, и я почувствовал в её тоне благодушное узнавание. – Какая неожиданность! У тебя всё в порядке? – Да, мэм, благодарю. Не хочу отнимать много времени, уже поздно: скажите, пожалуйста, где похоронен Генри. Я хотел бы навестить его в ближайшие дни. – На кладбище Беллефонтейн, в восточной части. Участок триста тридцать шесть, – голос на том конце провода погрустнел, возникла пауза (я записывал, чтобы не забыть, номер на жёлтых полях справочника), и она добавила с укоризной, – я думала, из друзей Генри, кроме Фрэнсиса, никто не навестит. Время идёт, у вас своя жизнь, я это понимаю, но... – Простите, мэм, – от всего сердца вымолвил я, – мне следовало сделать это раньше. Спасибо за помощь и до свидания. Трубка брякнула о рычаг и, сражённый стыдом, я застыл посреди будки. Эта добрая женщина с фиалковыми глазами, должно быть, все эти годы считала меня прохвостом, который злоупотреблял дружеским расположением её сына, а потом получил наследство и исчез с радаров навсегда. Нужно было написать хоть пару писем! Думать о том, сколько неприятностей у неё ещё будет моими стараниями, не хотелось, и я всё-таки вернулся в машину, подальше от динамика, голос в котором отзвучал и затих, но остался пятном на моих барабанных перепонках. До утра оставалось пять часов, смысла снимать номер в мотеле я не узрел, а потому, сверившись с картой, заехал перекусить. Необходимость экономить больше не стесняла меня, – отпала сама нужда откладывать деньги на обратный путь, – и в одном из немногих работавших в столь поздний час ресторанов я, ознакомившись с меню (преимущественно для понимания ценовой политики), махнул рукой и попросил принести мне что-нибудь из местного специалитета. Искусные сочетания и вариации сервировки поражали воображение: хамон Иберико с копчёным миндалём, тушёная оленина с картофельным пюре, рулет из телятины, фаршированный шпинатом... Я воздержался от вина, будучи за рулём, но попросил гранатового сока, и он, рубиново-красный, играл в фужере на приглушённом свету ничуть не хуже дионисовой влаги. Последний ужин для приговорённого Атропос прошёл блестяще – только блеск этот разделить, как в безвозвратно ушедшие времена, когда в кульминационной точке трапезы улыбка Джулиана расточала нам награды за день, проведённый в хлопотах и суматохе подготовки, мне было не с кем. Оставалось три с половиной часа, ночь плотным одеялом, вытканным звёздами, укрывала Сент-Луис, а мне совсем не спалось. Время до рассвета я посвятил делам эпистолярным. Сначала мне хотелось дописать хотя бы закончить главу работы по тернеровской «Трагедии мстителя», однако после нескольких вымученных строк о «старых патриархальных ценностях, которым нет места при герцогском дворе, но которые существуют за сценой, создавая должную моральную перспективу» я смял лист и бросил его на заднее сиденье. Чушь. Не сделают же меня магистром посмертно. Бумажный комок упал ровно в центр – снова вспомнился сидящий между близнецами Фрэнсис, умудряющийся в тесноте закинуть одну свою длинную ногу на другую. А ведь он отправил мне письмо, когда собирался... Я взял чистый листок, подложил под него справочник для опоры и набросал письмо крупным разборчивым почерком, чтобы получателю не пришлось щуриться через пенсне. Закончив, сложил вчетверо, а на обороте указал адрес дома тётушки Фрэнсиса, под сводами коего мы все так сблизились. Кто знает, может, найдётся неравнодушное создание, что донесёт к берегу озера у его подножия моё прощание? Тьма над головой истончилась, приобрела оттенок берлинской лазури. Стало светать. Я разложил на коленях карту и повёл пальцем по белым ниточкам улиц до искомой: Беллефонтейн, поворот на Шрив-авеню, главный вход перед Кингс-хайуэй. Не только кладбище, последнее пристанище Уильяма Берроуза (представляю, что Генри думает об этом соседстве), но также и дендрарий, имеющий в коллекции даже карликовое красное дерево из Китая – так сказано было в примечании. К диковинному этому месту, таящему в своих недрах и моё сокровище, смертную оболочку ждущей меня души, я и двинулся на двадцати милях в час, оберегая спящих жителей города от рокота металлического жеребца, почуявшего хозяина. В противовес поршню двигателя, моё сердце взвинтило темп от нахлынувшего волнения, – систола – диастола – систола – диастола, – кровь застучала в ушах барабанами военного оркестра, и я вдавил педаль тормоза в пол раньше, чем смог осмыслить это движение. Взвизгнули тормоза, меня встряхнуло, вмяло грудью в рулевое колесо, больно, до судорожного выдоха, но разум прояснился. Так что происходит? Я боюсь этой встречи или не могу дождаться? Боюсь умирать или боюсь дальше жить? – Только конец может придать жизни смысл, – сказал я себе твёрдо. – А бояться бессмысленно. Смерти нет, пока есть я. Когда она есть, меня нет. Из-за поворота показалась рыжеволосая девушка, невысокого роста, проворная в движениях. Она ускорила шаг, как только свернула, и, подобно белке, молниеносно преодолела расстояние от перекрёстка до металлических ворот, выкрашенных серой краской. Над ними красовалась несколько старомодная, выцветшая вывеска, расположенная перпендикулярно зданию: «Цветы». Рёбра перестали ныть, я сделал глубокий вдох, потёр переносицу, – точно, нужны цветы, нельзя приходить с пустыми руками, – и покинул машину, надеясь, что ловкая девушка пришла сюда пораньше, дабы открыть лавку для посетителей. У ворот я замялся: никаких признаков начала рабочего дня. Пришлось постучать, и звук разошелся по листовому металлу рябью, что сконфузило меня ещё больше. Вскоре незнакомка показалась вновь. – Привет, – неуверенно начала она, явно намереваясь спровадить меня. – Мы начинаем работать только через час. Я учтиво улыбнулся ей, глядя сверху вниз. Совсем крошка, наверное, едва закончила школу. Миловидное лицо, овальное, с тонким росчерком поджатых губ, как у молодых особ с полотен фон Амерлинга. Возможно, последнее, в которое я загляну на этом свете. – Всего один вопрос, мисс, – она напряглась, ожидая, верно, от меня какого-нибудь идиотского «Что делаете сегодня вечером?», но сей же миг оттаяла, узнав, что я ни на что не претендую, – у вас есть розы «Мадам Исаак Перейр»? – Мои любимые, – честно призналась флористка, и детские её черты разгладились. Как отличница на уроке, она принялась отчитываться. – Нам с мамой удалось спасти кусты от мучнистой росы, представляете? Если будете их выращивать, при первых же признаках опрыскайте мыльно-содовым раствором, по столовой ложке на два литра воды... – Нет-нет, я не садовод, помилуйте. Мне только нужен букет таких, то есть, венок. – Ва-ау, – затея пришлась девушке по вкусу, она сочла её, видимо, очень романтичной. – Вы приехали сюда так рано, чтобы порадовать свою подружку? Воздух, что я держал в своих лёгких, разом их покинул, и плечи поникли, словно я сдулся. Даже выдумывать на ходу мифическую пассию, ради которой я помчался ни свет ни заря за розами, не хотелось, пусть я и чувствовал, что именно это сработает в мою пользу. Природного умения кривить душой хватило лишь на один кивок. – Я очень спешу, помогите мне. Обещаю, в долгу не останусь. Теперь, кажется, ей самой не терпелось приложить руку к соединению сердец. Раскрыв для меня калитку, она зашагала вглубь заставленного тачками, лопатами и прочим инвентарём дворика, и подобрала с выбеленной скамьи что-то фиолетовое (то были, как выяснилось позже, плотные перчатки для защиты от шипов). – Побудьте здесь и доверьтесь профессионалу! – воскликнула юная гесперида и юркнула в чащу сада, отделенную от моего взора ещё одним забором. Скамейка скрипнула под весом, я присел и ощутил через тонкую ткань брюк, как напитана древесина ночным холодком. Над головой моей вовсю занималась заря: алые всполохи на розовом полотне, протянутые от горизонта и сливающиеся с нежно-голубой канвой небес, – встала младая с перстами пурпурными Эос! – без преувеличения, самое завораживающее утро в году. Я был захвачен зрелищем настолько, что не моргал, всё не мог отвести глаз от картины рождения нового дня, конца которого не планировал застать. Что может лечь на чашу весов в противовес счастью любоваться рассветами? Только бесценный дар царства теней. Рукоять тяжёлых ножниц коснулась моего плеча, я отвлёкся, и вместе с тем обоняния достиг насыщенный, сплетённый с исконно цветочным, аромат малины. То благоухал венок, принесённый девушкой из сада. Свитый кольцом, скреплённый снизу стального оттенка атласной лентой, он был восхитителен: бутоны цвета фуксии, пышные, с изящными волнами лепестков, влекли зарыться в них лицом. Генри пришёл бы в восторг. Смешок мастерицы, однако, привёл меня в чувство. – Если ваша подружка будет такой же довольной, то я могу гордиться собой. – Вы чудо, – отмер я и поднял на неё взгляд, – это самый красивый венок, что мне доводилось видеть. Сколько он стоит? – Никогда не видела мужчин, которым настолько нравятся розы, – девушка покачала головой, не переставая улыбаться, медовая прядь сползла ей на лоб. – Я отдала бы просто так, но мама спросит с меня. Двадцать пятьдесят. Поднявшись с места, я зашарил по карманам, а щедрая флористка протянула мне своё творение. Чуть больше пятидесяти долларов, всё, что у меня было, я положил на скамейку, а после, натянув пониже рукава пиджака, бережно снял с её рук цветы. У калитки я обернулся и отвесил ей лёгкий поклон: – Не бросайте это дело, у вас талант! Всего доброго. Она же не сказала ничего, лишь отсалютовала на прощание, как принято у военных, – дочь своего отца, не иначе, – пусть и от непокрытой головы. Венок я устроил на заднем сиденье (там, где в моём воспоминании сидела Камилла, словно положил ей на колени), силясь не повредить ни одного стебля под тяжелыми головками соцветий, и вновь тронулся с места, теперь уже к финишной черте, жертвенному камню. Дурманящий аромат роз наполнил салон и мою грудь до краёв, оттеснил собою тлетворное дыхание смерти, и страхи утратили власть надо мной – всё так, как должно быть. Я разгадал последний взгляд из сна, ощутил всем естеством посыл, который он таил. Моя кровь смоет стигму проклятия, лёгшего на каждого из нас с гибелью Банни, жертва, принесённая из ἀγάπη, освободит Генри и подарит ему долгожданный покой. Его тянущаяся ко мне рука обещала покой на двоих, и сейчас я не желал поверить, но уже верил в это, как в непреложную истину богов. Солнце щедро рассыпало на моём пути до кладбища свои лучи, топило в их утренней нежности всё живое и неживое, ни единого уголка не оставляя в тени – добрый знак, должно быть, природа не станет лить по мне слёз. Впереди проступили очертания завитков забора, режущих свет на тонкие полосы, и фигура сторожа. Он распахивал ворота мне навстречу. Парковка пустовала. Будучи первым посетителем, я оказался волен выбирать, и приметил дальнее место в углу – скорый выезд машине всё равно не грозил. Руль, словно лошадиный круп, я потрепал с любовью и благодарностью за службу в долгой дороге, письмо для Фрэнсиса положил над приборной панелью, позволяя бумаге слегка выгореть до прибытия к адресату, и вышел на улицу, прихватив с собой цветы и перочинный нож из недр скарба в багажнике. Освежать в памяти искомые координаты мне не пришлось, ласковый ветер задул в спину, повёл меня на восток, выцветшие травинки стряхнули росу и склонились, будто указующие стрелки, и я зашагал вымощенной тропкой до поворота к трёхсотым участкам, и далее, мимо триста десятого, триста двадцатого, триста тридцатого. Нестройные ряды скромных памятников, чередующихся с вычурными, даже помпезными, поставленными теми, кто не экономит на скорби. Длинношеяя белая птица выглянула из унизанных красными ягодами ветвей шелковицы, заклекотала, позвала. Я мазнул по ней взглядом, но... Триста тридцать шестой. Генри Марчбэнкс Винтер. С фронтона маленькой колоннады белого мрамора сверкнуло его имя, начертанное тонкими, подведёнными латунью буквами. Две изящные дорические колонны держали антаблемент, а под ним струился в солнечных лучах осадок утреннего тумана – сказочное зрелище, свет переливался на неспокойной от ветерка водной взвеси, будто предвещая явление властителя этого храма в миниатюре. – Хαίρε, – прошептал я и закрыл глаза, сморгнул влагу с их краёв. Ещё немного помолчав, добавил, желая дать Генри знать о снедающей душу тоске сейчас, на этой стороне. – Я так скучал. Ты и представить себе не можешь. Венок, бывший всё время почти невесомым, сейчас потянул мои руки вниз, и я поспешил, присев рядом с подножием, уложить его к стереобату. Розы снова обдали меня облачком ягодного аромата. – Это тебе. Прости, что не привёз раньше. Лишь теперь разглядел я сетку серых прожилок на мраморе. Вот он, тот камень, что ждёт от меня искупительной жертвы. Прислонив голову к холодному ребру колонны, я встал на одно колено, собираясь с мыслями в последний раз – мирские дела поблекли в памяти, воспоминания о родителях, бейсбольном поле в Плано, о магистратуре, тепле щеки Софи, прижимающейся к моему плечу во сне отошли на второй план, промелькнули под веками цепочкой кадров из старого документального фильма. Блик на торжественно поднятом Джулианом бокале. Бегающие по белым и чёрным клавишам пальцы Чарльза. Золотое пятнышко на виске Камиллы. Чарующий смех Фрэнсиса. Маленький рисунок Банни на открытке. Блюдечко молока на пороге дома Генри. Лодка, укачивающая меня на озёрной ряби. Протянутая рука в крови, просящая моей. – Ты ль полагаешь заветы мне крепкие? Я совершу их, Радостно все совершу и исполню, как ты завещаешь, Но приближься ко мне, хоть на миг обоймёмся с любовью И взаимно с тобой насладимся рыданием горьким! – вместо последней молитвы. Suus tempus meum. Я вынул из кармана нож. Лезвие выскользнуло из его рукояти, встало на своё место с щелчком (звук оказался на такт короче, чем при взводе курка). С левого виска я срезал отросшую прядь волос, смотав пучок, положил его в траву у самых ступеней, затем сбросил с себя пиджак, – о, он соскользнул с моих плеч, словно смирительная рубашка, движения сделались лёгкими, как у крыльев бабочки! – и закатал манжеты рубашки. В следующие мгновения острота боли утратила значение раньше, чем обожгла нервные окончания, четыре продольных росчерка на запястьях высвободили содержимое моих вен: тёмные ручьи устремились вниз с немеющих вытянутых рук, вслед за ними из пальцев выскользнул нож и с лязганьем отскочил от стереобата. Тепло и свет устремились прочь от тела, утратившего целостность, и перед тем как мрак затопил мои зрачки, я успел ухватиться взглядом за то, как сорвалась с дерева ослепительно белая птица, как взмыла она к лазурному куполу неба и оставила меня наедине с моим выбором. Солнечный луч лизнул мне на прощание затылок – и я упал навзничь, чтобы больше не подняться, меж двух сияющих чистотой, подобно отмытой от греха душе, колонн. Так свершился катарсис. – Хαίρε, – раздалось вскоре над ухом, и на загривок, где последняя капля тепла впиталась в кожу, легла широкая ладонь. – Идём, я покажу тебе место, где мы точно будем счастливы.

***

Миссис Винтер была ужасно подавлена. Едва её сердце оправилось от гибели единственного сына, как судьба подвела под затухающим горем жирную черту – Ричард Пейпен, друг и бывший сокурсник безвременно почившего первенца, сводит с жизнью счёты на его могиле. Конечно, она ни в чём не винила мальчика (должно быть, бедняжку замучила совесть, раз он сделал это спустя столько лет после смерти её дорогого Генри), и даже сочла этот шаг высшим актом дружеской солидарности с его стороны. Растрогавшись, она взяла на себя расходы по погребению на том же самом участке, и навела справки о семье Ричарда, дабы сообщить им, что они могут рассчитывать на её поддержку в этот горький час. Миссис Винтер также потрудилась связаться с Фрэнсисом – мистер Абернати прилетел из Бостона на следующий день, и они вместе, обнявшись, расплакались над роком, постигшим двух близких им молодых людей. После того как полиция констатировала отсутствие признаков преступления и закончила с осмотром вещей, скорбящие нашли письмо, оставленное в салоне машины в качестве прощальной записки: «Дорогой Фрэнсис! Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет в живых. Обращаясь к тебе в последний раз, я хочу сказать тебе следующее: будь сильным. Береги своё здоровье (знаю, что сбережёшь, ты по этой части никогда не был невнимательным). Будь счастлив с тем, кого изберёшь сердцем, не позволяй условностям нашего мира отнять свободу своих крыльев. И живи, непременно живи вечно, ты скоро ощутишь, что с души упал камень – я забираю его с собой. «Воспрянул сонм безвестных, безымянных, Чей пламень в мире навсегда зажжён, В пространствах, вечным светом осиянных, Своими Адонаис окружён.

С последним приветом, Ричард».