Властители дум

Перед большим зеркалом в ярко освещённой гримёрке сидит Клоун. Уверенными мягкими движениями он наносит сценический грим. Мазок за мазком создаётся нужный образ: на белом лице наливаются румянцем круглые щёки-яблоки, взлетают ко лбу весёлые птицы бровей, сверкает задорной улыбкой большой рот. Сегодня он — Добрый Клоун. В царстве ярких воздушных шариков, пёстрых париков и забавных игрушек раздаётся задорная канареечная трель телефонного звонка. — Привет! — Клоун безмерно рад слышать собеседника. — Как дела? — Замечательно! — раздаётся в ответ. — Представляешь, я сделал это! То есть мы сделали! — Я знаю, — улыбается Клоун. — Ты целиком и полностью заслужил место в Пулитцеровском лонг-листе. Твоя работа невероятна, мой талантливый Журналист! — Всё благодаря тебе, мой дорогой Клоун! Ты ведь уже прочёл статью, правда? — Я знаю её наизусть. Прикрывая глаза, Клоун цитирует нараспев: — «Доброта и сострадание — основа человеческой цивилизации. Никакой технический прогресс, никакие научные открытия не вознесут к подлинным вершинам духа. Только гуманизм и искреннее принятие других людей сделает мир истинным местом радости, уютным и светлым домом для всех и каждого». — Тебе понравилось? — мягко спрашивает Журналист. — Мне нравится всё, что ты делаешь, — отвечает Клоун. — Где ты сейчас находишься? — Там же, где и всегда — улыбается Журналист, — рюмочная на Садовой. Ты же знаешь, здесь столько материала для исследований. Люди как на ладони. Все чувства и мысли, все желания и потребности озвучиваются именно здесь. Только успевай записывать! — Я хочу к тебе, — шепчет Клоун, — я хочу быть с тобой. — Я тоже хочу быть с тобой, — ласково говорит Журналист, — но работа прежде всего. У каждого из нас на своём месте. Давай в следующий раз обратимся к проблеме несовершенства мира?

***

Перед небольшим потускневшим зеркалом в слабо освещённой гримёрке сидит Клоун. Он меланхолично наносит сценический грим. Мазок за мазком проступает нужный образ: на сероватом лице утопают в болотной дымке теней глаза, невысказанным вопросом застывают нарисованные чёрные слёзы, трагично опускаются вниз уголки коричневого рта. Сегодня он — Печальный Клоун. В царстве старых истрёпанных афиш, пыльных занавесок и пожелтевших страниц раздаётся совиное уханье телефонного звонка. — Привет… Как ты? — спрашивает Клоун. — Неплохо, — отвечает Журналист. — У нас снова получилось, я в лонг-листе! Читал уже? — Разве может быть иначе? Вздыхая и собираясь с силами, Клоун цитирует: — «Они ненавидят нас. Наши исконные традиции, наши духовные скрепы, всю великую глубинную сущность нашего народа. Как больно и грустно оттого, что мы не понимаем друг друга. Возможно, когда-нибудь они одумаются и осознают, как были неправы, но сейчас сама жизнь подсказывает: лучше нам идти разными путями». — Тебе не кажется, что с пафосом перебор? — спрашивает Журналист. — Есть немного, — отвечает Клоун. — Какие планы на ближайшее будущее? — Всё как всегда: сижу в рюмочной, смотрю на людей. Тоскливые у них физиономии и совершенно пустые глаза. Взбодрить бы немного! И их, и меня. — Я могу тебя взбодрить, — с придыханием говорит Клоун, — тебе понравится. — Я только за! Но это потом, сначала работа! Сделаешь? — Конечно. Как и всегда.

***

Перед искривлённым треснувшим зеркалом в давящем полумраке гримёрки сидит Клоун. Рваными движениями он наносит сценический грим. Мазок за мазком дрожащие руки рисуют нужный образ: на смертельно бледном лице извиваются хищные змеи бровей, гнилой сливой расплывается нос, в безумном и яростном оскале изгибаются чёрные губы. Сегодня он — Злой Клоун. В царстве треснувших музыкальных тарелок, порванных барабанов и ухмыляющихся масок раздаётся хриплый петушиный крик телефонного звонка. — Привет, — тягуче шепчет Клоун, — я уже заждался твоего звонка. — Я не мог позвонить раньше. Последняя статья… наделала шума несколько больше, чем я рассчитывал. Есть все шансы попасть в шорт-лист! — с усмешкой говорит Журналист. — Ну, ещё бы, — отвечает Клоун, — такое не может пройти незамеченным. Покачиваясь из стороны в сторону на скрипящем стуле, подняв глаза к облупившемуся потолку, он декламирует: — «Враги идут в наступление на нашу святую веру, жаждут стереть с лица земли наше государство, стремятся раздавить и уничтожить нас. Они пытаются отравить нас бациллой распущенности, заразить вирусом вседозволенности, посеять семена сомнения в наших душах. Но не бывать этому! Оружие к бою, братья! Победа будет за нами!» — Ну и как оно? — интересуется Журналист. — Думаю, тебе нужен отдых. Как и мне. Несколько долгих секунд телефон молчит, а потом Журналист со вздохом произносит: — Мы всегда останавливаемся на самом интересном. Так никогда не дойти до следующего этапа. — А ты хочешь, чтобы всё закончилось? — в голосе Клоуна слышится усталость и обречённость. — Я всего лишь хочу разнообразия. Ты порицаешь меня? Клоун молча качает головой, забывая о том, что собеседник не видит его. — В этот раз мы славно потрудились. Безумно хочу обнять тебя. Встретимся где обычно? — нежность в голосе Журналиста заставляет Клоуна трепетать.

***

В рюмочную заходит человек. Если попросить присутствующих описать его, пусть даже приблизительно, можно сделать невероятное открытие. Ни одно из описаний не повторит другое. Один скажет, что человек необычайно красив и элегантен; другой отметит, что незнакомец по-настоящему уродлив и зловещ; третий сообщит, что посетитель обладает самой обычной и ничем не примечательной внешностью. Человек сразу же замечает того, с кем у него назначена встреча. Ожидающий его — завсегдатай рюмочной, и можно предположить, что уж его-то точно многие знают если не по имени, то в лицо. Но и здесь есть своя загадка: любой, кто попытается описать его, будет растерян — вместо лица в памяти возникнет только чистый лист. — Как же я рад тебя видеть! — Журналист, вставая из-за стола, крепко обнимает Клоуна и тянет его вниз, усаживая на соседний стул. — Я тоже очень рад, — Клоун обхватывает руку собеседника своими. — Как ты? — Я уже второй день ничего не пишу, представляешь? Надоело. Пусть сами выкручиваются. В конце концов, свободу воли никто не отменял… Что у тебя? Клоун пожимает плечами: — Придётся подбирать новую гримёрку. Старая совсем рассыпалась… Двое смотрят друг на друга, общаясь без слов. Для тех, кто знаком вечность, это совсем несложно. В какой-то момент время и пространство не выдерживают общей силы властителей дум и начинают смещаться. Клоун и Журналист, сидящие за простым колченогим столом на хлипких пластмассовых стульях, становятся полупрозрачными. И вот уже вместо них за массивным дубовым столом на резных скамьях сидят Шут в колпаке с бубенцами и Летописец в серой мантии. — Сколько раз ты баламутил этот мир? — тихо спрашивает Клоун-Шут. — Столько же, сколько ты придумывал его, — в тон ему отвечает Журналист-Летописец. Время и пространство выравниваются, рюмочная возвращается на место. — Чем займёмся? — буднично интересуется Клоун. — Землетрясение? Наводнение? Астероид? — Ничего из этого, — весело отвечает Журналист. — Сегодня мы только вдвоём. Будем есть, пить, гулять и любить друг друга. — Звучит замечательно! Хочу в путешествие, далеко-далеко отсюда. Ты готов, мой дорогой Журналист? — С тобой — хоть на край света, мой дорогой Клоун! Рюмочная пустеет. Мир постепенно приходит в себя.