Verzehren

Весь. Целиком и полностью. Только так и никак иначе. На завтрак, обед и ужин, и даже ланч. Тэхён всегда будет любимым блюдом Юнги, которое не встретишь в меню ни одного ресторана, потому что рецепт шеф Мин придумал сам, это его феноменальное открытие, каким он вовсе не намерен делиться с кем-то ещё, потому что каждая часть Тэхёна принадлежит лишь ему одному. Тэхён уже извивается на шёлковых простынях постели, ему жарко от одного лишь чужого взгляда, ему холодно от мягкого, успокаивающего скольжения длинных Юнгиевых пальцев по хрупкому оголённому предплечью, ему п р е к р а с н о. Он уже жаждущий, уже облизывается с жадной потребностью, уже льнёт ближе, чтобы чужая ладонь приласкала побольше бархатной золотистой кожи. Какой торопливый и нетерпеливый, его хитрый и игривый мальчик. Знает же, что Юнги так не играет, всё всегда должно быть по рецепту, по правилам, а правила у них — всё равно что неизменные аксиомы. Всё нужно выдерживать строго по пунктам, ничего не пропуская, и продолжительно мариновать в собственных медовых стонах, чтобы добиться нужного состояния: наивысшей точки податливости, когда сорвавшийся на крик голос — всё равно что показатель готовности вкуснейшего стейка прожарки medium-well. Юнги иногда любит довести его и до well-done, чтоб почти до углей, чтоб Тэхён практически истлел в своих ощущениях, когда всё тело — один сплошной сгусток нервных окончаний, когда рассудок машет тебе на прощание ручкой, а всё, что остаётся, — в полупамяти мокрым шёпотом произносить Юнгиево имя, ведь своё и не вспомнить вовсе. Забывается обо всём, кроме талантливых рук своего шеф-повара. — Хён, — Тэхён обманчиво готовый, низким баритоном зазывает его к чему-то большему, чем просто к обходительным поглаживаниям по длинной красивой шее: от скульптурных ключичных впадин до точёной линии челюсти. Глаза сверкают ярче Полярной звезды, дыхание быстрое и рваное, как если бы Юнги с ним уже разошёлся. Но они оба ведают настоящую правду: Юнги ещё даже не начинал — так, проверял наличие всех ингредиентов под рукой; Тэхён ещё даже не rare. Он поправляет пуговицы импровизированного кителя, смачивает губы кончиком языка, что всегда доводит его мальчика куда-то до самого Гонконга. Тэхён ждёт его, доверчиво развалившись на части перед ним, как перед самым голодным существом на всём свете. Он хочет, так сильно хочет, а кто Юнги, собственно, такой, чтобы не дать ему это? Что там под первым пунктом в последовательности? 1. Не жалеть специй. Самое лёгкое и приятное. Самое долгое и кропотливое, потому что ни один участок гладкой солнечной кожи не должен остаться без тщательного внимания, без поцелуев. Когда речь заходит о пропорциях Ким Тэхёна, Юнги становится так хорошо, что он не опишет это чувство никакими словами ни на одном из языков, на каких вообще способен говорить: ни на родном диалекте Тэгу, ни на японском, что почти добит до совершенства, ни даже на ломаном английском, что всякий раз отказывается нормально подчиниться его власти. Он в полном восхищении, что его мальчик по сравнению с ним такой большой, обманчиво крепкий, высокий. Тэхёна много, и это совершенно восхитительная вещь. Все эти футы и дюймы роста, длины ног, ширины плеч… А в сантиметрах цифры выглядят ещё заманчивей, так, что соблазнительно кусаешь до крови собственные губы, едва держа себя в руках и молясь кому-то свыше, лишь бы сохранить спокойствие. Юнги слишком слаб перед этим, перед таким Тэхёном, что умеет сжаться в его больших ладонях до крохотного комка, в сам атом. Он рассыпает по шёлковой коже зёрнышки спелого граната — рандомно, чтобы дорожки поцелуев всегда казались случайными. — Юнги… Тэхён шумный, в предвкушении, что-то невинное в его глазах становится каким-то греховным, тёмным, пламенным. Выпачканным в похоти, в сладком и липком томлении, когда знаешь — Юнги никуда не торопится. Никогда не пропускает ни одной из фаз своего рецепта, придерживаясь каждой с почти садистки медленным упоением, что сводит Тэхёна с ума ещё на середине готовности. Юнги никогда не оставляет от него даже косточки, съедает всё до крошки, выпивает его до дна. Чужие губы шершавые, почти обветрившиеся, нежно царапают кожу у солнечного сплетения, собирая с тела ядрышко граната. Оно лопается во рту, и язык тут же ощущает кисло-сладкий насыщенный вкус; в уголках рта скапливается жидкость, что капает обратно на Тэхёново тело. Надо же, как Юнги неаккуратен… Ничего, он всегда прибирается на своей кухне после всего, после того, как Тэхён превращён в дрожащее месиво, чьи коленки уже не держат вес своего же тела, хорошенько прожаренный, обильно украшенный засосами перед самой сервировкой и поданный на стол. Его сердце бьётся набатом, всегда такое отчаянное, всегда шумное — Юнги обожает чувствовать его пульс в своих поцелуях, ощущать гул вибрации на своих губах. — Юнги… — Тэхён прекрасно понимает, что чужое имя вовсе не требует отклика на него. Юнги занят, он трудится в поте лица над своим шедевром, ему не до ответов низким голосом, тут гораздо красноречивей покажется обыкновенное касание, от которого волоски на затылке дыбом, кожа горит и покалывает в любом месте тактильного контакта. Тэхёновы ключицы — одно из самых любимых мест, изученных вдоль и поперёк — Юнги ныряет в них языком, забирает заветное запрятавшееся в углублении гранатовое зёрнышко и бережно перетаскивает его к Тэхёновым расслабленным и приоткрытым губам, проталкивая поцелуем в горячий и влажный рот. Язык перекатывает его по чужому нёбу, норовя, наигравшись, забрать его обратно к себе, но оболочка рвётся, цепляясь за зубы — их поцелуй становится насыщенно сладким, вынуждает Тэхёна несдержанно застонать. Подошло время снять шум. Юнги поочерёдно касается всех эрогенных зон, по изучению которых мог бы защитить целую диссертацию. Тэхёново горло неустанно вибрирует потяжелевшими хриплыми выдохами, граничащими с полноценными стонами. Юнги знает, что этого и в половину недостаточно, чтобы Тэхён нахрен разлетелся к чертям в его руках, утратив голос, но всему своё время. Сейчас он мягко сцеловывает одни лишь эти жаркие «о боже» на надломанном и неспокойном выдохе. 2. Добавить сироп. Юнги поднимает на него глаза, устанавливает зрительный контакт: Тэхён покорно ждёт большего, прикусывает свою ладонь, совершенно разнеженный от такой концентрации любви к своему телу. Юнги даже покусал его за ушки. Вы хоть видели, насколько они милые? Большие, немного оттопыренные, с пирсингом в хрящиках и мочках, за которые тянешь зубами — аккуратно, чтобы не переборщить, дразнишь кончиком языка, горячим дыханием, получая в ответ волны восставших мурашек на коже под подушечками пальцев. Чёрт. Он отзывается буквально на каждое телодвижение. Тэхёна подкидывает, когда Юнги тоненькими сеточками разливает по мягкому впалому животику прохладный гречишный мёд, раскатывая липкую текстуру по алебастру кожи, заполняя им глубокий пупок, что вместил бы целую виноградину. — Юнги-и… Тэхён цепляется за его плечи пальцами, впивается ногтями, откинувшись на подушках — уже взмокший, с чёлкой, что прилипла ко лбу, покрывшемуся испариной; прядки тёмных волос рассыпались по подушке. — Хён… Юнги действует в своём темпе, следуя дозировке и немножко добавляя сверху: мёда много быть не может, особенно с Тэхёном. — Ах… Капельки стекают на простыни по тонкой талии, малость проступающим рёбрам, по обнажённому бедру, вынуждая ткань прилипнуть к коже. Юнги щедр и вовсе не боится замараться — некоторые вещи особенно любят прикосновения рук, их тепло, их особую энергетику. А руки Юнги для Тэхёна — особенные. — Хён… Тэхён под ним мягкий, пластичный, словно глина, утончённый, как лебедь. Трепещет от любого касания, от любого щекотного дуновения ветра. Какой чувствительный. — Юнги, пожалуйста. Юнги интересно, что же такого этот мальчишка у него просит, хотя, похоже, знает ответ. Всегда так, всегда Тэхён хочет всего и побольше прям сразу, вот только так не будет, потому что Юнги не упустит возможности самолично насладиться чужой агонией, вызванной неистовой нежностью, так заботливо подаренной каждой части его тела. Юнги целует его в запястную косточку, мокро мажет губами вдоль сгиба локтя — после множества влажных поцелуев губы кажутся уже не такими сухими, однако жар никак не потеряли, всё ещё обжигают Тэхёна своим касанием. Язык юркий, быстрый, жестокий, под ним бессовестно стонешь и выгибаешься дугой, когда он так нагло упирается в пупок и высасывает весь мёд, вылизывает досуха. Тэхён скулит, ведь Юнги не отказывает себе в удовольствии попутно оставить парочку отметин, то прикусив, то всосав в себя немного кожи. Мягкий плоский живот от любого прикосновения к себе тут же задействует мышцы пресса и вынуждает их стянуться в прочный канатный трос под напором языка, что неустанно признаётся каждому миллиметру Тэхёна в любви. — С ума меня сведёшь. Юнги хмыкает, наконец-то от него слышно хоть что-то, кроме причмокивания и влажных щелчков. Его довольный утробный рык вырывается отчётливой вибрацией локально у гладковыбритого паха. Таков план. Юнги стреляет в него тёмным взглядом ртутных глаз-треугольников. Таков план — свести с ума и приготовить самое лучшее блюдо на свете. — Юнги… 3. Взбивать до пышной белой пены. Мёд — тягучий, липкий, густой — нещадно стекает с ложки-веретено на аккуратный красивый член, что в полу-возбуждённом состоянии лежит на животе, ожидая чужого внимания. Стон Тэхёна тихий, глухой, он выдаёт его самим горлышком — отсюда Юнги и понимает, что делает всё верно. Это всегда так, Тэхён всегда старается до последнего сдерживать себя, быть тихим и послушным, но они оба знают, что под конец его голос всегда слетает на ничтожное кряхтение, на несуразный лепет, которого не разобрать. — Хён… Хё-ё-ён… Липкая субстанция стекает по гладкому мешочку яичек, пачкает внутреннюю сторону крепких бёдер. Медовая кожа поблескивает, она влажная от пота. — Юнги… Юнги обожает в нём всё: от эстетически прекрасных рук с изящными пальцами до мягких волос в милой форме «облачка», от каждой родинки на лице до каждого мелкого шрама, приобретённого в глубоком детстве. Прекрасен. Восхитителен. Бесподобен. Очарователен. Его хочется целиком и полностью. Ангел. Юнгиево блюдо состоит из самого нежного ангела, какого только видел этот мир. Тэхён дрожит, когда чужие горячие губы оставляют мягкий поцелуй прямиком на розовой головке. Юнги довольно улыбается тому, что видит, и этот вид — сплошная услада для глаз. Тэхён пытается сразу же толкнуться поглубже в жар горячего рта, что обхватил кончик, и разочаровано мычит, когда липкие пальцы большой Юнгиевой ладони хватаются за основание, пресекая любую попытку пошевелиться. — Юнги! — Тэхён проговаривает его имя сквозь зубы и закусывает губу. Обиженный, обделённый, такой красивый в своём возмущении, в своей попытке протестовать. Он по-бунтарски колотит сжатым кулаком по постели, но ладонь почти сразу расслабляется, в ответ впиваясь в простыни — Юнги задействовал пальцы. — Ох… Тэхёна много, но он идеально помещается в руках, словно весь только для них и созданный. Хватка становится крепче. — Боже… И вот тут Юнги понимает, что пора применить венчик, чтобы взбить Тэхёна до необходимой консистенции однородности, мягкости, послушности. Довести его до белого и чёрного перед глазами. Язык настойчиво дразнит уретру, пальцы то и дело играются с венками. Они оба знают, что этот этап никогда не длится долго, потому что этими плотно сомкнутыми губами Тэхён доводится до обнуления достаточно быстро, весь разметавшись по постели. — Юнги! Юнги наращивает темп и давление. Головка Тэхёнового члена вся покраснела, роняет предъякулят по капельке, которые Мин бережно слизывает, не позволяя пропасть хоть одной. Близко. Очень близко. — Юнги, пожалуйста! Когда Тэхён кончает, он всегда почему-то необычайно многословен: он может сыпать проклятия вслед за несколькими признаниями в любви и наоборот. Как захватывающе… Юнги собирает всё, чем с ним делится Тэхён, всё, что он ему отдаёт. Ждёт, пока чужое тело хорошенько перетрясёт от оргазма, пока Тэхён окончательно расслабится после него на подушках, вспоминая, как жить, а затем вытягивается наверх, ближе к лицу и нежно прихватывает за подбородок, так, чтобы приоткрылись губы. И делает то, из-за чего Тэхён до сих пор весь вспыхивает, покрываясь румянцем. Вкусный. Какой он до ужаса вкусный. И Юнги всего лишь хочет дать ему это знать, целуя мокро и глубоко, так, чтобы Тэхён распробовал себя хорошенько, как следует. — Хён… 4. Жарить до полной готовности на маленьком огне. Тэхён настолько потерян в ощущениях, что почти не регистрирует в сознании, когда заканчивается одна ласка и начинается другая. Оттого последний пункт в рецепте и самый любимый для Юнги. Тэхён отзывается буквально на всё: на поцелуи в коленную чашечку, на трепетное поглаживание по центру раскрытой ладони, на пальцы, что размеренно толкаются в него с растяжкой, и на член, что их чуть позже заменяет. Жарить нужно аккуратно, с обеих сторон, не жалея масла. Следить, чтобы не подгорел, потому что сегодня Юнги хочется Тэхёна medium-well. Голос уже практически сорванный, слетевший на свистящее кряхтение — почти то, что нужно, то, что любишь. Полчаса на спине и столько же — перекинув на живот. Не касаясь, оставляя нетронутым. — Ю-Юнги-и… Организовать щепотку поцелуев в макушку, размашисто мазнуть носом по затылку, притянуть к себе за сжатое в ладони горло, где кадык под пальцами при сглатывании двигается… Укусить и тут же зализать все следы. — Юнги, чёрт тебя дери… Идеально. Его вот такого — да с бокалом вина. Красного сухого. Французского Tardieu-Laurent Cote du Rhone Rouge Villages Becs Fins. Кушать подано. Прошу за стол. Bon Appétit.