Пределы

      Незуко пахла не так, как должна пахнуть женщина. Она пахла кровью, дымом и железом. Она пахла опасностью, она пахла безумием.       Санеми знал, каким должен быть запах безумия. Он даже знал его на вкус. Теперь — знал.       Ненависть. Он должен был ненавидеть её. Сильно: до скрипа зубов, до боли, до крика.       Достаточно сильно, чтобы рука его не дрогнула, когда придёт время?       — Как говорится: всё, что нас не убивает, то можно ещё разок! — её улыбка слишком откровенная. Её взгляд — слишком честный.       Незуко не из тех, чей образ мог явиться в сладостных мечтах, нет: она скрипела песком на зубах, она отдавала привкусом крови на языке, она тяжкой пульсацией разливающейся отравы шумела в венах, медленно и неотвратимо пропитывая каждую клеточку тела. Рядом с ней было тяжело дышать, но без неё было впору и вовсе задохнуться.       Она не должна этого знать.       — А знаешь, — она улыбается. — Я верю, что всё-таки есть место, где даже таких, как мы, всегда ждут и примут такими, какие мы есть.       Её хотелось с размаху впечатать в стену. С ней хотелось быть грубым. Настолько, чтобы сделать ей больно. С ней хотелось быть нежным. Настолько, что он даже и сам не подозревал, что способен на подобное.       Она разбудила его. Просто ворвалась в его жизнь, взорвалась в его венах почти смертельной дозой адреналина, заставила вырваться из той безразличной вечности, что была ДО неё… Будет в высшей степени иронично, если после этого она заставит его заснуть снова. На этот раз — «вечным сном».       Она не пытается втереться в доверие, не пытается казаться безопасной — она провоцирует, играет с огнём, балансируя на тонкой грани между восхищением и ненавистью.       Санеми всё это знает, но всё равно позволяет ей засыпать у себя на груди.       Незуко знает, что чтобы сломать ей шею, ему даже не нужно оружия. Знает, но всё равно сжимает в руках его ладони и, почти касаясь кожи губами, согревает своим дыханием: до боли, до дрожи, до сведённых внутренностей личный жест. Отогревающий не руки — самое сердце. Самую душу.       Наверное, стоило убить её сразу, когда была возможность. Смешно. Ведь эта возможность осталась и сейчас. Прямо сейчас. Но… и она ведь могла убить его. Сегодня, завтра. Прямо сейчас. Могла. Должна была. И не делала этого. Потому что… тоже?.. Чушь.       От мысли о том, что они могли бы никогда не повстречаться, охватывает ужас. До озноба, до ледяных гвоздей, вонзающихся в позвоночник, до крика.       Они должны убить друг друга. Так уж вышло. Но сейчас… Сейчас он забудет об этом. Сейчас он вновь ощутит вкус её губ и жар её тела. Вновь, не в силах сделать вдох, будет слушать, как вместе с хрипящими стонами она выдыхает его имя.       И вновь не признается. И вновь будет лгать себе, что это ничего не значит. И вновь прошепчет ей «останься», хотя хотел бы сказать совсем иные слова. И вновь увидит наивную, невозможную надежду в её отрывистом «да».       И вновь поверит ей, хоть это будет до ужаса глупо. До жути страшно. И до крика хорошо.