О дедлайнах, Всевышнем ЖКХ и неозвученных чувствах

Браво. Просто непереносимо восхитительно. Финита ля комедия.    Кругом тьма. Взгляд направо — пустота, налево — аналогично. Лишь спереди слабый огонёк спиртовки подаёт хоть какие-то признаки жизни.  И учёный подаёт признаки, только на прекращение жизни. Чужой, судя по всему. Нескольких чужих, что ответственны за эти эпилептические сутки. Хотя ещё немного, и он сам уже не выдержит. Который раз за день это происходит? И который раз Ишигами слышит протяжное нытьё из другой комнаты?    Руки нащупывают сквозь тьму подставку для пробирок, отставляя очередной эксперимент в сторону. Испорченный, кстати говоря. Третий по счету. Если аналогично будет и с четвертым — учёный взвоет на всю квартиру стоном отчаяния, возмущения и отрицания, окрашивая свой голос всеми теми оттенками, которые вообще существуют в природе.    Спиртовка заглушается крышкой. Чрезмерно-сильный стук стекла заглушается бормотаниями из другой комнаты. Ни один Сенку страдает от всевышнего, уже настолько нелюбимого, ЖКХ, и отдается это на душе чем-то правильным. Быть точнее — приятным, что подобные бытовые моменты отражаются в совместной памяти.   Фонарик телефона освещает комнату, и перед глазами возникает довольно-таки... Странная картина. Странная, но очень близкая к тому, что бушует сейчас внутри Сенку.  Перед глазами юноша, что чуть ли не в конвульсиях бьётся о диван всеми конечностями.   Он... Что с ним? Он в порядке? Туретт, Паркинсон, фебрильные судороги? Если последнее, то это вполне объясняет детский характер сожителя.   – Так долго работал! Так долго трудился! И мне за всё это.. Это?! Где справедливость, где мой отдых?! –   О... Нет, он определенно в порядке. Если, конечно, крики возмущения и безысходности можно таковыми назвать. На секунду кажется, что беснующийся парень успокаивается, правда это лишь короткая заминка, после которой он хватает себя за волосы, беспощадно желая выдрать их все до единого. Гудит еле различимое и невнятное себе в колени, что Ишигами приходится подойти вплотную к двухцветной макушке: – Что я сделал не так, Сенку-чан?..– – Что мы сделали не так, – цокает в ответ парень и легонько стучит костяшкой по затылку, – Не рви волосы, лысым станешь. Тебе выступать ещё. – – Выступать? Я, выступать, да ещё и с этим?! – Рука Асагири указывает на компьютер. Выключенный, между прочим. Точнее, полностью вырубленный. И пусть бровь Ишигами ползет вверх, но на лице ни капли удивления: только лишь бызысходное понимание. – Как я буду выступать со сценарием, которого нету? Каждый раз когда вырубают свет, я просто не успеваю сохранить файл. Каждый. Долбаный. Раз. У меня дедлайн, у меня сроки, у меня... У меня проблемы, Сенку-чан.. – – Также, как и я буду выступать перед комиссией. Без результатов, без экспериментов, без, черт возьми, ни-че-го. –   Единственный источник света из рук Ишигами внезапно гаснет. Из темноты напротив Ген слышит безнадёжные попытки включить телефон, а за ними до уха доносится шквал возмущений.  Диван рядом проминается, и усталый вздох учёного разносится по комнате.   – Мы в дерьме? – – Мы в дерьме. –  

***

  Если принять дерьмо как данное, то ситуация уже не кажется прямо-таки ужасной. Ужасным кажется, во-первых, отсутствие не только электричества, но и сети, во-вторых, прилично тихий научник с неприлично громким дыханием. Бесится он так — по-своему. Черт же потянул Гена за язык и за руки, заставив отобрать у ученого из рук найденный им фонарик — единственное развлечение того, между прочим. И чего себя стоит итог: война на десять минут с нотациями о том, как вредно для глаз под таким слабым светом читать, заниматься мелкой работой, в принципе делать что-либо, кроме бытового освещения. И плакали чешущиеся руки ученого. И плакал Ген от попытки сохранить здоровье великого гения.   – Сенку-чан? – разрывает робкий голос тьму.  Без света, тогда, когда осязание существует без зрения, все ощущается иначе. Слишком гиперболизированно, слишком чувственно и будоражаще, что собственный голос менталиста приобретает аккуратный оттенок, такой непривычный для постоянно громкого болтолога. – Ну Сенку-чан...– чужое сопение моментально стихает, и Ген устремляет свой взор в ту часть тьмы, где предположительно находятся алые огоньки. – Сенку-ча... — Что? – Резкий недовольный голос ученого ощущается вскриком посреди ночи. Настолько громким звучит его тихое возмущение, что Асагири вздрагивает на собственном месте. Этот тон колит сердце, затрагивает нутро и слегка поглаживает совесть. Совсем капельку, лишь поверхностно. И со смятением глаза невольно прячутся в пустоте противоположной от алой. Но даже так, ощущение чужого сверлящего взгляда на нет не сходит. – Ты испортишь себе зрение, если будешь работать в темноте. Даже с фонариком, даже с... – Я уже понял, проехали.  – Нет, ну правда, у тебя итак зрение упало... – Ген. – Всё, молчу-молчу. А может и не молчу. Твое здоровье важнее работы, Сенку-чан, это я тут могу ныть о том, что у меня болят глаза, но не ты. Как ты там говорил, в глазу какие-то там палочки в каком-то там дефиците, если читать при плохом освещении... Сенку копошится с пару секунд, и касается носа менталиста, отчего тот сразу замолкает. Сидит напряженно тихо, ожидая последующих действий. А по его коже аккуратно проходятся пальцами, и Асагири уже готов в смятении отстраниться, но на лбу внезапно оставляют лёгкий щелбан. А затем и усмехаются тихо-тихо: – Не колбочки в дефиците, Болтолог, а дефицит родопсина приводит к ухудшению зрения в темноте. И вообще, ты ни черта не запомнил, я говорил другое! И Ген отзывается еле слышимым ойканьем, театрально хватаясь за лоб. Маленькая победа Болтолога — сгладить плохое настроение соседа не теряя свои позиции, и улыбка на его лице такая живая, искренняя, и, казалось бы, настолько настоящая, что даже искусственная, расцветает на лице. Темнота всегда съедает у одного менталиста всю его наигранность и гордость, оставляя лишь живые настоящие эмоции, и в такие моменты Сенку становится жаль, что человечество не эволюционировало в направлении сетчатки глаз —  тогда бы он мог не только слышать тихие смешки менталиста в темноте, не только ощущать игриво-детскую, столь родную атмосферу, но и поглощать всё это своим всененасытным взором.  

***

  Это же и была маленькая очередная победа Сенку. С каждой новой прочитанной страницей ощущение гордости распирает изнутри. С каждым перехватом фонарика поудобнее ощущается благодарность, что менталист в итоге сдался. И с каждым взглядом на умные глаза Ген понимает, что он не проиграл. Он уступил. Он выиграл самый что ни на есть джекпот.  Ведь может быть что-то лучше подобной услады для глаз? Лёгкий отблеск единственного света в этой квартире на тусклых алых глазах; движение этих самых глаз по строчкам книги; победоносная харизматичная улыбка; глубокие тени от рельефа на чужих руках... Собственная потребность в эстетическом внутри Асагири вот-вот готова словить феерию от картины перед глазами, взорваться полным либидо, забывая о существовании врождённого мортидо, и Ген, честно, пытается не пожирать своего соседа взглядом — но это слишком... Слишком. Сразу во всех смыслах. А Ишигами лишь неосознанно подбивает Асагири все сильнее и сильнее. Проводит по переднему образу пальцами и ощутимо дёргается, чуть не роняя фонарик. Осматривает появившуюся ранку, не придавая особого ей значения, слизывает каплю крови. И если учёный значения подобному не придает, то Асагири — очень даже, резко отворачиваясь в сторону. Не в его силах больше терпеть подобное. Не в его силах уже который год уповать в учёном. Не в его силах страдать изо дня в день... Даже если это и приносит одновременную боль и радость. Не в его силах, но они определенно откуда-то берутся на это. Ген, в своем роде, мазохист — стабильно чувствует накатываемую горечь, и в конце концов она ему нравится. Потому что Сенку ему нравится. И это неотвратимо-отвратительно теплится внутри комком горечи и непринятия.    Асагири издаёт сдавленный вздох и скрывает свое лицо руками. Хочется исчезнуть за такие мысли: похабные, неправильные и отвратительные. Хочется раствориться во тьме, стать с ней единой, лишь бы жить в гармонии с самим собой.    – Не ной, Болтолог, ты ведь и так знал, чем все это закончится, стоило только начать, – неправильно интерпретирует чужой вздох Ишигами. А Асагири этому и рад — намного легче лгать своим чувствам, чем пытаться лгать Сенку в сокрытии своих чувств. – Это ты сейчас про наше знакомство? Сожительство? Или про порез? Пойду тебе поищу пластырь кстати, – Ген улыбается в своей привычной манере, довольный, что увел и собственные чувства, и этот разговор в абсолютно другое русло. – Не надо, я несильно, – начинает было юноша, но уже чувствует легкость сбоку от себя, – И к твоему сведению, это не я полез к незнакомому ребенку в самолёте с шуткой про синий экран смерти, когда экран был даже не синий... – Но ведь тебе понравилось, Сенку-чан! – Кричит из коридора Ген, заглушая конец фразы шумным грохотом.  

Секунда. 

Две.

Три...

  – Ты там живой? –  

Тишина.

  – Ген? –   Может быть не стоило отпускать Болтолога одного в темноту, стоило отдать ему этот злосчастный фонарик или же, в конце концов, сходить с ним?  Сенку уже готов вскочить с дивана и бежать на звук грохота, но улавливает чужой голос, что смягчает тахикардию собственного сердца: – Да, я.. Я ударился о шкаф. На меня.. Твоя техническая, кх, лабуда свалилась...– Малослышно кряхтит голос менталиста, что даже естественный страх темноты где-то теряется. Кажется, даже он испугался, то ли за менталиста, то ли из-за менталиста, что потерял всю свою загадочную и провоцирующую сущность. Бить ведь надо на опережение, так? А менталист с этим как раз отлично справился.   Асагири щурится от внезапного света и растерянно глядит на Сенку. А в глазах того беспокойство. На губах улыбка. И голос звучит так елейно-ехидно, но до одури мягко, когда учёный возмущается по поводу координации парня. Умиляется он, что кроме как очарованием, ни одного, ни другого не назовёшь.  А такой картине нельзя и не умилиться. С потерянным взглядом, краснющим лицом на полу сидит парень с двухцветной макушкой, весь в гирлянде из пыли и перепутанных проводов, а кое-где даже обвешанный перегоревшими резисторами. И такое это странное зрелище, что сердце будто бы снимается со своего ритма, щёлкая на память данный кадр. Это мило, это очаровательно, это определенно в стиле Ишигами Сенку: умиляться с подобного.   Неторопливо Сенку снимает с парня клочья пыли, и Гену ничего не остаётся, кроме как напрячься. Слишком близко и слишком смущающе, что кончики ушей менталиста, в невозможности краснеть сильнее, горят огнем. А сам он не в своей манере начинает возмущаться невнятно себе под нос, что различить можно лишь постоянное повторение "коробки" и "расплодились по всей квартире".  А Сенку в своей манере закатывает глаза, даже никак не оправдываясь.  Живёшь с почти что сумасшедшим учёным в одной квартире? Так будь готов к тому, что по всему дому будут раскиданы не носки, а коробки со всевозможным сырьем, техническими запчастями и кучей пробирок. Это повезло ещё, что Ген опрокинул на себя повидавшую жизнь матушку-физику, а не какую-нибудь химию с ее запчастями из под микроскопов и центрифуг. Там уже ничего не поможет, разве что вызов скорой. И то, как повезёт.   – Напомни мне, кто пошел искать пластырь и для кого? И кто в итоге пойдет за пластырем и для кого? – Сенку аккуратно касается чужого уха, смазывает выступившую аловатую каплю, на что Ген только дёргается. Ощущение не из приятных, пусть это всего лишь царапина, и пальцы зажимают собственный порез.  А затем, на научника обрушивается неприлично громкий, эмоциональный и непохожий на Гена шквал возмущений и очередных нотаций. И Сенку, кажется, впервые в жизни уясняет, что все свои научные вещи нужно хранить или в кладовке, или при домашней лаборатории, удивленно-растерянно хлопая глазами... Но внутри, помимо совести, странным чувством отдается эта атмосфера. Это весьма приятно... Ощущается по-семейному.  

***

  Ишигами кажется, что его сосед на него обиделся. Заклеив порез на ухе, Сенку не постеснялся засунуть свою горделивую победу куда подальше, примирительно протянув фонарик Гену. И, казалось бы, вот он, мирный договор, но выключив фонарик, Асагири лишь кинул его куда-то на диван, всё продолжая молчать. Нет, ну определенно обиделся, иначе Сенку объяснить не может, почему Асагири, вечно болтающий неугомонный человек, молчит сейчас. Даже во время молчанки он первый срывался на разговоры со своим Сенку-чаном, а сейчас... Сейчас Сенку-чан сам готов проиграть негласной, серьезной молчанке, лишь бы менталист не молчал. А тот молчит не от обиды. Тот молчит от смущения и собственных мыслей. Кажется, что если он произнесет хоть слово — его голос дрогнет и надорвётся как у влюбленной школьницы. И всё, пиши пропало — сожительство, дружба, разговоры, да даже мимолётные взаимные взгляды — Асагири потеряет всё, что так любит.    Он чувствует чужую руку, что несильно сжимает его плечо. И по дыханию слышно, что Ишигами хочет что-то сказать, но каждый раз всё осекается.  И сердце Асагири проваливается куда-то внутрь. Лишь разум подкрепляет всё тем, что надумывает самые ужасные исходы разговора, который наверняка отложить не получится.   Ген, пытаясь взять себя в руки, в почти что тщетных попытках восстанавливает дыхание. Перед глазами всё ещё маячит внимательное лицо Сенку, кожа будто бы ощущает заботливые прикосновения, а ухо горит не от раны, а от горячих, едва грубоватых, пальцев ученого. И эти романтизированные картинки сами перерастают в ужасающие картины: в алые глаза, полные отвращения; в пальцы, уже не заботливые, а грубо сжимающие кожу; в ухо, что почти горит, но от жестоких надавливаний, словно чужая рука не сжимает рану, а сдавливает душу. И Асагири действительно страшно, что его мысли могут превратиться реальность. Он сжимает ткань своей одежды крепче и весь напрягается, чувствуя, как хватка на плече расслабляется в ответ.    Асагири кажется, что это их последний совместный вечер, что это их последнее взаимодействие. В голове вихрем пролетают общие воспоминания, особо яркие же заставляют грустно встрепенуться. Первая встреча... Она особенно заставляет грустно улыбнуться и судорожно вздохнуть.   Темнота всегда съедала закалённую личность менталиста, оставляя от образа фокусника неуверенного в себе подростка.  Ишигами же всегда это знал, но не осмеливался непосредственно контактировать с "юным" Геном первым в такие моменты.  До сегодняшнего дня.   Вздох учёного звучит особенно громко, и Асагири жмурит глаза, в надежде сбежать из этого мира и всё закончить. – Прости, – одновременно звучит в темноте, и парни удивлённо дёргаются, пытаясь усмотреть в лица друг друга.  У Ишигами появляется всё больше вопросов; у Асагири словно камень с души слетает.  – За что ты извиняешься? – с сомнением спрашивает Сенку, и Ген готов поклясться, что тот сейчас забавно хмурит брови. – А ты за что? – аккуратно отвечает Ген, и Сенку слышит толику неуверенности в чужом голосе. – Я думал, ты на меня обиделся. – Сенку-чан, из-за чего бы мне на тебя обижаться? – Возвращая себе наигранную игривость, елейно тянет менталист. Но внутри, на подкорках собственной личности, до сих пор скачет страх от одного угла к другому. – За то, что я не убрал свои вещи, хотя ты тысячу раз просил, и ты пострадал? – неуверенно спрашивает учёный, и Асагири тихо смеётся, вызывая у первого табун мурашек.  – Маленький глупый Сенку-чан. Ты думаешь, что это меня обидит?  – Тогда почему ты такой...  – Какой? – Ну... – Ну же, Сенку-чан, какой я? – с играючей интонацией чуть ли не пропевает Ген, вешаясь на Ишигами в объятиях. Собственное сердце всё ещё стучит в беспорядке и страхе, но показать, что с тобой все в порядке, что ты — это ты, всегда таким был, есть и будешь сейчас более главная цель. Даже если ты — это наигранный ты.   И Ишигами задумывается. Какой он, Асагири, а не менталист? И в голове словно нужные детальки механизма встают на место. И сам механизм приходит в движение.  Сенку хочется залиться в истеричном смехе и обозвать себя откровенно тупым.   Ишигами думает: если сейчас, то уже никогда — это слишком очевидно.   – Восхитительно-пугливый.. – А? – замирает всем телом Асагири, чувствуя на своей талии руку, – Сенку-чан?! Ты... Ты чего? Ты в норме, ты головушкой не ударился?  – Это ты тут своей головушкой ударился, – ворчит Сенку, прижимая к себе болтолога сильнее. От него слышится нервный смешок, и Асагири молча сглатывает слюну, – Я то думал, что ты просто ведёшь себя как всегда... Какого черта? Почему мой мозг не решил проанализировать всё это намного раньше?.. – Сенку-чан, о чем это ты там бубнишь? – с таким же нервным смешком спрашивает Ген, а сам не может понять, что должен чувствовать сейчас: маниакальную радость и облегчение или напряжение и недоверие. Ну, по-крайней мере он знает, что попался, а тем более влип по самое не балуйся. И после этого он может называться менталистом? Господи, что же влюбленность делает с людьми... – Ты будто не знаешь, о чем я? – Знаю, – с лёгким кивком соглашается Асагири, и лишь расслабляется в объятиях, неуверенно укладывая голову на учёное плечо.    Пару минут они сидят в смущённом напряжении, пока один из парней не взрывается смехом, а другой не подхватывает атмосферу. Асагири смахивает выступающие слезинки с глаз, а Ишигами хватается за живот, в попытках успокоиться.    – Сенку-чан, это... Это самое худшее признание, что я слышал в своей жизни, – Пытаясь успокоиться, выдавливает из себя Асагири. – Заткнись, я в курсе, – крупными глотками вдыхая воздух, еле отвечает парень, – ты должен был знать, каков будет результат, ты же у нас менталист. – О! Это ты про нашу первую встречу?  – Заткнись, Болтолог! – Или про наше со... – Ген! – жительство..– Только успевает со смехом закончить свою фразу Ген, как его перебивают. Сначала — неуверенным смазанным касанием губ, а затем уже более напористым и глубоким поцелуем. Ишигами не совсем умелый в этом деле, но старается отключить свой разум и идти на поводу у собственных чувств, и Ген чувствует, как потихоньку плавится от действий ученого.    Асагири опрокидывают на диван, и он не знает, радоваться ему или грустить, что лицо человека перед собой он не видит. Каждое действие того отдается искрой по всему телу и завязывает тугой узел чувств где-то ниже живота.    Сенку аккуратно выцеловывает по шее Асагири доселе одному ему известную дорожку. Едва прикусывает кожу и слышит тихое мычание, что заставляет воодушевиться ещё сильнее.  И руки уже ползут под футболку. Мягко проводят по выступающим рёбрам и касаются чужих сосков, заставляя парня, его парня, дернуться от приятных ощущений.    И оба они в один миг замирают. Щурят глаза, и перед взором каждого оказывается удивлённое, до невозможности раскрасневшееся лицо.    Где-то на фоне щелкает включившийся чайник, в комнате жужжит процессор компьютера. И нервно-радостные улыбки натягиваются у обоих.   – Исследование/Сценарий! – одновременно вскрикивают они, вскакивая с дивана так, словно пару минут назад вовсе не между ними проскакивали возбужденные искры.    Асагири пулей влетает на компьютерное кресло, только компьютер успевает включиться, и Сенку, недолго думая, столь же молниеносно улетает в свою домашнюю лабораторию.    И только радость теплится в душе ученого, как через пару минут Асагири слышит чуть ли не вой от парня. Он глядит в пустоту и улыбается, сдерживаясь от того, чтобы тоже не взвыть, но с радостью.    Это первый раз, хотя, возможно уже второй, когда Асагири рад, что электричество отключили. Ведь руки, уже абсолютно не чужие, обнимают его за плечи, и тяжёлое возмущенное дыхание чувствуется на шее.  С нескрывающим смехом Асагири успокаивающе запускает руку в волосы парня, пока сам плавится от горячих прикосновений грубоватой кожи под футболкой.   Благодарен ли Ген всевышнему ЖКХ? Относительно своего сценария — нет. Относительно одного лукоголового мальчишки — Асагири, определенно, готов уверовать.