верни меня домой

Слезы усталости пристали к ресницам влажной пеленой, от сонливости они стали вязкими и оставляли липкие следы на бледных щеках. Ослабшее ссутулившееся тело клонилось к столу, по поверхности которого были небрежно разбросаны инструменты для черчения. Подобно скатерти расстилался больших размеров чертёж. Под линейку каждая полоса была выведена карандашом, размеры и материалы обозначались у краев листа. Одинокая лампа, изредка мигая, открывала взор на ту часть, над которой сейчас активно шла работа. Линии плыли, двоились или вовсе исчезали. Собственное тело уже не слушалось, расфокусировало изображение, когда ему хотелось, тянуло в сон и тут же рождало такое сильное волнение, что усталость на мгновение снимало как рукой. Архитектор не спал несколько дней. Он практически не ел, но чувство голода постепенно отходило на второй план, пил от силы по две кружки воды, но жажда не преследовала его... Синяки под глазами перетянули на себя внимание, которого раньше были достойны лишь алые очи. По впалым скулам ползли серые тени. Он был похож на зомби. Уголки губ опущены, зрачок вот-вот пропадет под верхним веком. Растрепанные волосы небрежно зачесаны и не глядя закреплены заколками на макушке. Спину ломит от неудобной позы, но мужчина никак не стремится её менять. Он не чувствует собственной усталости, считает, что пока неплохо держится и не готов показать слабости даже самому себе. Потерял счёт времени, не различает дня и ночи в закрытом помещении с единственным окном, спрятанным за плотной шторой. Его глаза болят, все расползается мыльными пятнами, словно голову окунули в воду. Руки еле держат карандаш, а стоит надавить на него во всю оставшуюся у рук силу, как с приглушенным хрустом трескается и отлетает в сторону кончик грифеля... Это был последний. Пара таких же, пострадавших от грубых дрожащих рук, лежала на полу. Он искалечил все пальцы, пытаясь ножом вернуть карандашам прежний вид и функцию... По щекам двумя тонкими дорожками покатились горячие слезы. Мужчина беззвучно всхлипывал и тихо шмыгал носом, вытирая лицо рукавами. Он не желал признавать, что сам довёл себя до этого. Он не мог это контролировать, не хотел просить о помощи. Каждый раз, стоило всему наладиться, он забывал... Думал, что это никогда не повторится вновь, и снова оказывался здесь: в мыслях, что этому кошмару не прекратиться. Его ноги подрагивали, все тело тряслось и постепенно склонялось ниже. Щека прильнула к твердой поверхности. Уже порядком раздражающая лампа замигала активнее. Тяжёлые веки опустились. Замерзший, измотанный и совсем истощенный, он погрузился в крепкий сон, надеясь, что это последнее, что он сделает за жизнь... – Кавех...? Высокий силуэт замирает на пороге, пальцы напряженно сжимают ручку. – Перестань прикидываться, ты никогда бы не уснул сидя. Тяжёлые шаги заставляют половицы жалобно скулить. Мужчина останавливается у стола, его руки опускаются на плечи спящего, так робко, будто с отвращением. Легко трясут – безрезультатно. Взор падает на слегка сомкнутые пальцы. Кожа испачкана серым грифелем, покрыта тонкими линиями порезов и пятнами засохшей крови. Сухой и душный воздух мешается с запахом пота. Мужчина кривится и чуть отстраняется. – Ты когда вообще мылся... И осознает, насколько это не похоже на его соседа: взъерошенные волосы, мятая одежда, неопрятный вид. Он и не думал о том, как долго уже не видел, чтобы Кавех покидал комнату. Нельзя оставлять это так. Сколько бы разногласий не возникало между ними, происходящее сейчас будет глупо игнорировать. Он поднял спящего с большим трудом и медленно уложил его на заправленную кровать. Подсунул под голову подушку, выпрямил явно болящие (судя по выражению лица архитектора) ноги и удалился прочь. В его духе было бы пропасть насовсем, однако, уже через несколько минут он вернулся с мокрой тряпкой, пластырями и стаканом воды. Мысли путались от сонливости и сильного удивления. Он думал одолжить у старшего одну вещицу, чтобы не будить того рано утром, но все как обычно пошло не по плану. Как можно настолько забыть о человеке, не упускающем возможности покрутиться под ногами каждый день? Это его вина. Он мог предотвратить этот случай, как и любой прошлый, но снова так погряз в работе, что быстро адаптировался к отсутствию назойливого соседа... – Прости. Он прекрасно знал – Кавех не слышит ничего. – Я снова слишком увлекся, я не делаю этого специально. Он говорил тихо и кратко. Оправдывался, но так безэмоционально и жалко, что вовсе не казался искренним. Параллельно вытирал чужие лицо и руки мокрой тряпкой, пока та источала хоть каплю тепла. Кожа поблескивала от мелких капелек, стекающих от подбородка к бледной шее. Секретарь заклеивал пластырями мелкие ранки на пальцах. Делал все так бережно, с заботой и внимательностью, чтобы потом, как всегда, выслушивать замечания о своей безответственности и бездушности. Он осматривал чужое заплаканное лицо. Такое напряженное, вызывающее кучу смешанных эмоций. Брови хмурились во сне, ноги продолжали дёргаться. Пальцы прошлись по воротнику туники и распахнули его. Ладонь легла под голову, слегка приподнимая её. Край стеклянного стакана коснулся нижней губы, холодная вода достала рта – ресницы задрожали. – Молча пей воду. Только приоткрывший глаз архитектор ещё не успел издать и звука, но уже хлебал воду, словно маленький голодный котенок. Шумно глотал, пропуская по подбородку холодные дорожки, и не смел отстраняться, пока не опустошил емкость. – Есть будешь? Архитектор протёр глаза и оглядел свои руки. Перевел взгляд на секретаря и невинно похлопал глазами. – Нет аппетита. – Сколько ты уже так? – Около трех дней...? – Я сейчас сделаю салат. Мужчина нелепо машет руками и мотает головой. – Стой, стой, я сперва умоюсь... – Ты на ногах еле стоишь. Спустя секундную паузу, Кавех разочарованно вздыхает и согласно кивает, опуская голову. – Я помогу умыться. Архитектор с трудом держал равновесие. Он делал краткие неуверенные шаги, одной рукой постоянно держась за соседа. Когда расстояние позволяло, Кавех хватался за стены или дверные коробки. Свет в ванной включился, секретарь кратко взглянул на мужчину. Чужое состояние напрягало его все сильнее, пока он наблюдал, как прямо на его глазах старший угасает, а его глаза темнеют и блекнут. Казалось, его кожа приобрела мертвый неестественный оттенок. В этом человеке от Кавеха не осталось ничего. Он соврал о трех днях… – Я отвернусь. Раздевайся и залезай. С этими словами он включил теплую воду, та зажурчала, звонко стукаясь о дно ванны. Слабо кивнув, мужчина медленно стянул тунику, переводя взгляд на повернутого спиной Хайтама, а после на большое зеркало. Все тело пробрала дрожь, стало невыносимо холодно, от чего архитектор поежился и принялся быстрее избавляться от одежды. Перешагнуть бортик ванны – испытание не из легких. Босые ноги погрузились в теплую воду, тело медленно опустилось в ожидании, пока вода достанет груди. Кавех поджал пальцы ног и свел последние ближе, поджав. Обхватил руками колени и уперся в них подбородком. – Запястья болят, – Негромко произнес он, поджимая губу. Болело все. Он не чувствовал конечностей – только боль в них. Голова тяжелела, глаза снова наполнялись слезами, но он держался, не позволяя голосу дрожать. – Пил мало. Сделаю тебе чаю на ночь. Вода почти достигла краев, когда секретарь опустил ручку крана, преградив ей путь. Сам уселся на пол и прижался спиной к холодному бортику, слушая, как обладатель светлых волос водит руками по воде, лениво плескаясь. Он намочил голову, но руки быстро устали. Не хватало сил даже убрать пряди с лица. Капли стекали по щекам, тяжелели на кончике носа и приземлялись в беспокойную гладь. Он, без всяких эмоций, холодно и тоскливо смотрел в пустоту, порой невольно задерживая дыхание. В груди противно кололо, не отпускало и сильно жгло. Это доставляло сильнейший дискомфорт, но Кавех не понимал, как от него избавиться. – Хочешь помыть голову? – Мужчина говорит спокойно и умиротворенно, от его голоса хочется снова провалиться в сон, но сильная тревога никак не позволяет глазам закрыться. – Руки дрожат. Секретарь поворачивается, и архитектор тут же сутулится, ближе сводя ноги и прикрываясь. Безразлично хмыкая, аль-Хайтам берет один из стоящих на бортике шампуней и выдавливает немного вязкой жидкости на руку. Потирает ладони с хлюпающим звуком и растопыривает пальцы, вплетаясь во влажные волосы старшего. Плавными движениями втирает шампунь в чужие локоны, пока пена сползает по спине и распространяется мыльными пузырьками по поверхности воды. Архитектор прикрывает глаза и шумно дышит. Он легко подается на каждое прикосновение, от чего секретарь начинает думать, что тот снова уснул. – Эй, только в воде не надо отключаться. В ответ долгое молчание. – А ты мне ещё эту штуку нанеси на волосы. – Перебьешься. Возможно, он не хотел, чтобы это прозвучало резко. Однако, что-то менять спустя минутную паузу было уже неловко, от чего он лишь тяжело вздохнул. Пена с волос была смыта, мужчина отвернулся снова. – Пока одеваешься, не переставай говорить со мной. Лишних хлопот, в случае, если Кавех совсем ослабнет, упадет и ударится о что-то головой, мужчине не было нужно. Но это не единственная причина, почему он пытался всеми силами уберечь архитектора, при этом не лишая его комфорта и не заставляя просить себя дважды. – А что мне говорить? – Комментируй свои действия, или просто издавай звуки. Мужчина ещё раз оглядел себя в зеркале, прежде чем стал одеваться. Он тихо кашлянул, рассматривая вещь в своих руках. – Надеваю штаны, – Тихо пробормотал он, сопровождая каждое движение непрерывным мычанием, от чего, секунда за секундой, ему становилось все более неловко. Тело пошатнулось, он схватился за край столешницы. На глазах блекло отражение стройного тела. Широкие плечи задрожали, живот напрягся. Грудь тяжело вздымалась, неприятно покалывало в затвердевших от холода сосках. Выждав пару секунд, секретарь развернулся, и сделал это очень вовремя. Мужчина приземлился прямо в руки, ткнулся носом в плечо и зажмурился. – Продолжай говорить, поднимай голову, давай, – Поторапливал архитектора младший, судорожно ощупывая его тело. На сей раз в ответ ему донесся лишь всхлип. Мужчина замер и опустил голову, на лице не дернулся ни один мускул. Кавех прижимался к нему и слабо мотал головой. Пальцы еле ощутимо цеплялись за края одежды, пытаясь найти для тела опору, дабы перестать виснуть на соседе. – Говорить? Я не могу, я… Устал. Я хочу домой… Верни меня домой. – Ты и так дома. Он плакал тише, слюнявил плечо секретаря и давился краткими вздохами. Некомфортно и очень страшно… Разве это дом? – Мне очень холодно, я так устал. … – Просто дай мне упасть. Я не хочу просыпаться здесь больше. – Кавех, прекрати. – Я просто устал. Это же пройдет? – Я не… – Скажи, что это пройдет. Он умолял, не переставая всхлипывать и шмыгать носом. Его голоса почти не было слышно. – Пройдет. Мужчина перехватил старшего под руки и медленно повел его назад в комнату. Помог лечь на кровать, хорошо укутал и открыл окно, пообещав скоро вернуться. И спустя пару минут действительно возник в дверях, держа в одной руке тарелку простых бутербродов, а во второй большую кружку и нож. Из кружки клубнями поднимался пар, лезвие ножа поблескивало в свете лампы. Мужчина оставил посуду на краю стола, чтобы лежащий без труда мог дотянуться. – А для чего тебе нож? – Не стал скрывать любопытства укутанный архитектор, приоткрыв один глаз. Все ещё слишком тревожно, чтобы спать. Лицо опухло, но дыхание удалось привести в норму. – Ты все карандаши переломал, – Кратко ответил младший, усаживаясь удобнее и надавливая большим пальцем на противоположный от заточенного край лезвия. Деревянная стружка закручивалась, падая на стол. – Кто дал тебе столько работы? – Один мудрец, он… – И каковы сроки, раз ты так усердно трудился? – Это прозвучало раздраженно и злобно, от чего старший даже замялся. – Не ограничены… Хайтам промолчал. Он не стал задавать вопросов дальше, просто нахмурился в ожидании, что явно взволнованный Кавех выдаст все сам, лишь бы с облегчением выдохнуть позже. Но он тоже не издавал звуков. Нервно кусал губы, пока слезы не потекли в очередной раз. Он отказывался своими же словами в очередной раз подтверждать собственную наивность и глупость. То, от чего он хотел избавиться, но верил людям снова. Зависел от их мнения и принимал все близко к сердцу, продолжая мучаться и считать, что так и должно быть. Так у всех. – Он просто сказал, что с моими умениями не удивительно, что я даже на жилье не могу заработать. Тишина. – Сказал, что я умею только бездельничать и трепать языком… Вот я и решил показать ему. Раздражение достигло кончиков пальцев и вызвало неприятные мурашки. Он не знал, злиться, удивляться, или может кричать. Разочарованно и пусто смотрел на чертеж, пока не раздался тихий треск. Карандаш в руках мужчины разломился на две части и приземлился в кучку стружки. – Эй, ты как-то не так точишь мои карандаши… – Я куплю тебе новые, если ты пообещаешь больше никогда не слушать идиотов.