кожа к коже

      Джисон смеется звонко и близко — так, что Хёнджин, по обыкновению прилипший к нему с левого бока, подпрыгивает на месте. А затем едва ли может сдержаться, чтобы не засмотреться, и улыбается.       Ещё сухое и всегда жёсткое полотенце почти царапает спину, постоянно спадает с плеч и, похоже, существует только для того, чтобы бесить Хёнджина — иначе он не понимает, зачем это всё. Но Джисону, кажется, на это совершенно фиолетово — он широко улыбается, сильнее кутается в свой «плащ» от солнца и жмётся к Хёнджину ближе. Хёнджин чувствует, как его вечно холодные пальцы скользят по пояснице, почти обжигая, и задерживаются на изгибе талии. Джисон привычно оглаживает шрам у резинки шортов, а он задерживает дыхание — тоже привычно. Голой кожей всё ощущается острее: и прикосновения, и взгляды, и чужая — такая же, но совсем рядом. Хани своей успокаивает и пригревает.       Слева к Хёнджину жмётся Чонин и щекочет плечо рукавом своей огроменной даже для него рубашки (Хёнджин как-то рискнул примерить её и почти по-модному в ней утонул. Чонин на это недовольно поворчал, но хихикнул), иногда запинается о собственные ноги и смеётся в ухо — тоже громко. Кто-то из компании плотно прижавшихся друг к другу скучающих (или обессилевших) по дороге на пляж начинает напевать приставучую «let’s go to the beach-each let’s go get away…» — кажется, прибившийся к правому боку Джисона Феликс. И Джисон, снова посмеявшись, подхватывает. Хёнджин ловит его светящийся взгляд своим, держит так долго, как только может, и подпевает первые строчки, потому что дальше просто не знает. Его, на самом деле, это не сильно-то и удручает — подтанцовывать и без этого получается почти в ритм.       Солнце этим утром пригревает как-то по-особенному приятно: то ли сама Австралия радуется приезду ребят, то ли у Хёнджина просто слишком хорошее настроение. Возможно, отчасти это из-за обстановки и чуть больше — из-за компании. Довольной щекастой и с чувством подтанцовывающей дурацким песням компании.       Хёнджин отправляет жесткое полотенце на песок быстро и без сожалений и, склонившись над ним, оглядывается на шорох откуда-то сзади. Где-то там же, плескаясь, визжит Чан и слишком довольно хохочет Минхо — заставляет задуматься, не топит ли кто кого (хотя и это уже проходили). Хёнджин прыскает на испуганное «Чани-хён!» Чонина. А затем вздрагивает, когда что-то каплями холодит нагретую солнцем спину.       Хёнджин резко оборачивается и слабо улыбается, наткнувшись взглядом на сосредоточенное лицо Джисона.       — Ты чего тут? — спрашивает он, вскинув брови, и отворачивается обратно копаться в сумке Чана. Удивительно, и зачем ему столько хлама? На четвёртом тюбике солнцезащитного крема Хёнджин почти перестаёт удивляться и смиренно укладывает их плотным рядком на верхний угол крайнего полотенца. Другие два — если не считать стыки с соседними — слабо треплются ветром и бьют по подошвам огромных кроссовок Чонина. Четвёртый, самый последний, Хёнджин одаривает уникальной возможностью удавиться под всё ещё тяжеленной и полной хлама сумкой уже не визжащего Чана.       — Я это… — Джисон мнётся. Хёнджин спиной чувствует его слишком внимательный — а значит напряжённый — взгляд и тяжело вздыхает. Выпрямляется и, поморщившись, выгибается назад, ведёт плечами. А затем резко поворачивается к Джисону и смотрит точно в глаза. Он на это вздрагивает и замирает на долгую секунду — за неё Хёнджин успевает рассмотреть на его лице что-то больше привычной растерянности.       — Хани? — Под его испытывающим взглядом Джисон ёжится и трёт голое и всё ещё сухое плечо ладонью.       — Ребята спрашивали, будешь ли ты плавать…       Хёнджин прыскает — «это что, всё?» — и бросает свои солнечные очки куда-то на полотенце. Не улыбнуться у него не получается.       — Ребята? — глянув на Джисона исподлобья, довольно тянет он.       — Ну и немножко я.       Хёнджин снова смотрит — долго, испытующе, слишком задумчиво. Ему вообще всегда проще смотреть, чем разговаривать — он знает, что этим сможет сказать больше и Джисон всё равно поймёт.       Джисон стоически выдерживает дурацкое молчание и подаётся вперёд. Он шагает ближе — так, что, подняв голову, сталкивается своим носом с чужим. Боковым зрением Хёнджин видит, как опускаются его плечи, прикусывает кончик языка и чуть ли не ловит его дыхание губами. Чужой взгляд на них чувствуется слишком остро, почти осязаемо. Хёнджин бегло облизывает нижнюю — её покалывает предвкушением.       — Хани, — шепчет он. Джисон почти вздрагивает, но не отстраняется. — Закрой глаза.       И он закрывает. А Хёнджин наклоняется близко-близко, обжигает кожу резким выдохом и, едва ощутимо мазнув губами по мягкой щеке, срывается с места. Он убегает к морю и почти всё время оглядывается на оцепеневшего Джисона. Наблюдать за тем, как растерянность на его лице сменяется разочарованием, а потом и недовольством, конечно, весело — но смотреть под ноги было бы ещё веселее. Хёнджин с разбегу влетает в воду, наступает кому-то на ногу и почти врезается в, кажется, Сынмина. Солёная вода щиплет глаза и свежие ранки на пальцах, пенится и утягивает вниз. Хёнджин ныряет — и так загнанное сердце и спёртое дыхание дают о себе знать только у песчаного дна. В смысле как-то совсем не вовремя.       А когда он выныривает, то натыкается на Джисона совсем рядом. Рассмотреть его лицо у Хёнджина получается только спустя одну почти до сухости протёртую пару глаз и несколько почти ровных вдохов. И выглядит оно не то чтобы весело.       — Ты как? — Джисон обеспокоенно хватает Хёнджина за плечи и с силой сжимает пальцами. Хёнджин непонимающе хмурится.       — Нормально?.. — Он рассеянно окидывает его взглядом и хлопает глазами. — А что такое?       Джисон вздыхает и, кажется, собирается сказать что-то на уровне с планом по захвату мира и выбором лапши на ужин — такое же важное. Истошный визг Чанбина оглушает и заставляет их обоих обернуться — а затем сразу зажмуриться и спрятаться за руками от кучи солёных брызг. Сынмин выдаёт что-то похожее на рык и, похоже, атакует с передовой. На вопросительный взгляд Хёнджина Джисон молча качает головой и, задумчиво поджав губы, уплывает к Чану, смеющемуся с Минхо.       Греться на солнце после долгих и слишком солёных купаний Хёнджину почти нравится. И это «почти», лежащее совсем рядом, постоянно заставляет его тревожиться всё сильнее.       Джисон шумно вздыхает и, зарываясь пятками в горячий песок, ёрзает на колючем полотенце — ещё в отеле он жаловался, что лежать на нём будет невозможно. Когда он в седьмой раз за пару минут поправляет лежащую на голове шляпу Феликса со слишком широкими полями, Хёнджин прикусывает губу изнутри и осторожно накрывает его ладонь своей. Джисон вздрагивает и, кажется, перестаёт дышать.       — Хани, — шепчет Хёнджин и заглядывает к нему под шляпу. Там атмосфера оказывается куда напряжённее. — Чего ты так?       Джисон, сглотнув, переводит взгляд на его лицо и почти непринуждённо вскидывает брови. Хёнджин раздосадованно вздыхает и сдерживается, чтобы не завалиться на него всем телом и заставить говорить силком.       — Что случилось? Тебя покусал Минхо, пока я не видел, или что?       Джисон пытается хихикнуть и неопределённо ведёт головой. Долго выдерживать вот так — глаза в глаза, близко и открыто — у него всегда получается с трудом.       — Не знаю, — на выдохе говорит он и устало прикрывает глаза. Хёнджин, поджав губы, опускает шляпу обратно и укладывается рядом. Но руку так и не убирает — так, думает он, Хани близко хотя бы физически.       Коварный план Хёнджина по почти добровольной поимке Джисона обламывается уже тогда, когда Джисон сам стучится к нему в номер. Хёнджин ещё никогда так сильно не любил Минхо за его склонность быть гордой одиночкой и Сынмина за его какие-то личные счёты с чуть не утонувшем в сегодняшнем неравном бою Чанбином.       Джисон беспокойно перебирает пальцами, рассредоточенно мажет взглядом по всему подряд, кроме лица Хёнджина, и выглядит как-то совсем загруженно. Хёнджин молча пропускает его внутрь и несколько раз оглядывается на него, пока закрывает дверь. Когда он подходит ближе и, протерев лицо руками, усаживается на кровать напротив, Джисон долго смотрит на него и тяжело вздыхает. А затем пересаживается к нему. Их колени соприкасаются — снова кожа к коже. Хёнджину кажется, что поворачиваться к нему лицом никак нельзя, и почему-то хочется остаться вот так: близко, наедине.       Хёнджин молчит — не хочет давить. Он знает, что Джисону и так тяжело с этим всем, чем бы «это всё» ни было. А Джисон молчит и сжимает пальцы в кулаки, трёт кожу. Тишина давит, а чужое громкое дыхание подгоняет. В ушах Хёнджина гулом колотится сердце, а в голове совсем пусто.       — Не знаю, что и говорить, — на выдохе признаётся Джисон и накрывает лицо руками. Хёнджин наконец поворачивается к нему и глупо хлопает глазами.       — Как это? — Кровать скрипит, когда он недовольно ёрзает и устраивается удобнее. — Что это вообще было?       — Не знаю, — глухо отвечает Джисон себе в ладони.       — И на пляже что было, не знаешь?       — Не знаю.       — А в море?       — Не знаю.       — А в отеле?       — Не з… — Джисон прерывается, потому что и правда и не знает. Хёнджин слабо улыбается — потому что ничего и правда не было. — А что было? — выглянув из-за растопыренных пальцев, спрашивает Джисон. — Эй, ты!..       Хёнджин смеётся и осторожно цепляет его за запястья, когда он порывается спрятаться снова. Джисон подчиняется и отстраняет руки от лица. Хёнджин следит за тем, как дёргается его кадык, и мягко касается колена. Чужая кожа кажется неправильно горячей.       — Хани, — зовёт он. — Я даже не понял, что что-то случилось, ты… — Хёнджин растерянно ведёт головой и взмахивает руками. — Ты хоть намекни или…       — Тогда, на пляже… Мы чуть не… — негромко начинает Джисон и неопределённо ведёт плечами. Хёнджин долго смотрит на его лицо, прослеживает за спрятанным в узорах на постели напротив взглядом. Незаметно даже для себя подсаживается ближе. Чужое тепло рядом привычно греет что-то глубоко в груди.       — «Чуть не» — что?       — Ну, знаешь… — Джисон запускает пальцы в растрёпанные волосы и медленно зачесывает назад. А затем по привычке напряжённо чешет затылок. — Мы же вроде как друзья и…       — И что с того?       — Господи, ты можешь меня не перебивать?! — ругается Джисон и оборачивается как-то слишком неожиданно. Хёнджин вздрагивает, когда понимает, что подобрался чересчур близко — так, что ещё чуть-чуть — и коснётся его носа своим. Снова.       Он, растерянно скользнув взглядом по его лицу, торопливо отстраняется. А затем хмурится, когда чувствует под собой скомканное одеяло, и принимается возиться с ним, кажется, совсем не вовремя. Хёнджин думает об этом, когда чувствует чужие пальцы, теперь уже ощутимо скользнувшие по его тыльной стороне ладони. А когда он оборачивается, то натыкается на чужой, теперь уже прямой и, похоже, знающий взгляд своим.       — Я… — хрипло начинает Джисон. Хёнджин задумывается, не произошло ли чего, пока он ковырялся с этим одеялом эти три долгие секунды. — Я же ничего не придумываю, да?       Он чувствует, как чужие пальцы сильнее стискивают его ладонь, и порывисто переплетает их между собой. Джисон цепляется за Хёнджина с таким рвением, будто он всем видом показывает, что вот-вот уйдёт. Но он лишь поджимает губы и смотрит прямо в глаза. Ощущение его кожи близко-близко вырывает из реальности.       — Смотря что ты имеешь в виду. — Голос Хёнджину подчиняться не собирается — хрипит, скачет. Он громко сглатывает, когда замечает, на чём Джисон задерживает взгляд дольше положенного — снова на его губах.       — На пляже мы же чуть, — Джисон глубоко вздыхает, — чуть не поцеловались?       Хёнджин вздрагивает так, словно всё тело разом пронизывает током. Конечно, играть так было весело: все эти прикосновения невзначай, нахождение друг к другу ближе положенного, шутки на грани. Но ещё веселее, Хёнджин полагает, оказывается то, что за всем этим упорно скрывается до сих пор. Его к Джисону тянет странно, сильнее, чем ко всем остальным, и как-то слишком по-особенному.       Хёнджин и сам не замечает, как снова оказывается чересчур близко к Джисону — точно так же, как тогда, на пляже. А затем, на выдохе шепнув «ага» ему в губы, сам подаётся вперёд и чувствует, как его передёргивает. Точно теперь они делят один разряд током на двоих — губами.       Хёнджин целует неторопливо, мягко прихватывая чужие губы своими. Джисон, похоже, отойдя от шока, только приоткрывает рот и, задышав тяжело, отстраняется.       Хёнджин нервно прыскает и смотрит ему в глаза — в них читается искреннее недоумение.       — Ну что? — шёпотом спрашивает он и слабо улыбается. Джисон молчит и потерянно смотрит куда-то ниже. Одно его неровное дыхание выдаёт то, что он хотя бы живой (и на этом спасибо). Хёнджин ждёт, пока он хотя бы пошевелится.       Джисон поднимает всё ещё озадаченный взгляд на его лицо и несколько раз моргает. А затем, сжав его руку сильнее, выдаёт что-то нечленораздельное, и Хёнджин, усмехнувшись, снова подаётся вперёд. На этот раз он даже чувствует, как Джисон отвечает и сам льнёт ближе — всё ещё с осторожностью и, похоже, неверием в реальность происходящего.       — Вот я, — Хёнджин обжигает его губы сначала шёпотом, а затем мягким поцелуем, — целую тебя. — Он жмётся губами к уголку рта. — Всё ещё, — мажет ими по подбородку, проходится по линии челюсти, — не по-дружески?       Джисон шумно выдыхает и, блаженно прикрыв глаза, откидывает голову назад. Вздрагивает, когда Хёнджин спускается поцелуями на шею и цепляется руками за плечи.       — Совсем не по-дружески, — глянув на него снизу вверх, загнанно шепчет он и резко ослабшими руками оттягивает Хёнджина от себя. А затем целует — неожиданно пылко.

~

      — Эй, ну перестань! Ты весь мокрый, хватит!       Джисон громко хохочет и цепляется пальцами за нагретые солнцем (и морем) плечи, пытается отстраниться. Хёнджин недовольно качает головой и приваливается к его боку, скользит мокрыми ладонями вверх по горячему животу, бегло пересчитывает рёбра одно за другим. Джисон, тяжело дыша, откидывает голову на ту же огромную шляпу Феликса и довольно улыбается. А затем касается ладонью его почти такой же мокрой щеки и мягко гладит кожу большим пальцем. Хёнджин легко прижимается к нему губами.       — Что? — с напускным равнодушием тянет Джисон, вскинув брови. И внимательно следит за тем, как он закусывает губу.       — Ничего, — говорит Хёнджин со слишком уж блаженным выражением лица и склоняется ближе. Когда до губ Джисона ему остаётся всего ничего, в море снова кто-то истошно визжит. Хёнджин резко оборачивается и с удивлением понимает, что это был всегда неуловимый Чонин. Он широко размахивает руками из-за спины вошедшего в раж Сынмина и, похоже, пытается сбежать. — Ты что, плавать не собираешься?       Поодаль от легендарного сражения уже покалеченный Чанбин пытается залезть на надувной матрас — у него это замечательным образом не получается: Минхо, шкодливо прищурившись, подплывает откуда-то снизу, переворачивает их вместе и довольно смеётся.       — Не знаю. Может, и собираюсь. — Хёнджин, просияв, поднимается на ноги и недовольно морщится, когда Джисон тянет его за запястье и говорит совсем не весёлое: — А ты сиди здесь и обсыхай, тебе хватит.       — Как это — «хватит»? — Хёнджин отдёргивает свою руку и задумчиво щурится. — Ничего не хватит, пошли.       Он деловито обходит Джисона вокруг, присматривается. А затем наклоняется и, схватив его за икры, рывком тянет в сторону воды.       — Эй! — Джисон возмущённо брыкается и упирается руками в землю, пытаясь поймать равновесие. Пальцы тонут в горячем песке. — Это ещё что такое? Хёнджин раздвигает его ноги и выглядывает из-за них, красноречиво вскинув брови.       — Здесь я тебя даже поцеловать не могу, поэтому давай, поднимайся. Так хотя бы поплаваем.       Джисон, вздохнув, понимающе кивает и роняет ноги вниз. Пятками он зарывается в песок и, пока поднимается, засыпает им половину полотенца. Уже не такой мокрый Хёнджин цепляет его ладонь и тянет к морю. Хохочущий Чан выбегает на берег и, смешно раскорячившись, устраивается на надувном матрасе. Хёнджин переходит на бег, затаскивает Джисона в воду и сам пристраивается к Чану с правого бока. Джисон смеётся, когда он соскальзывает с матраса спустя пару долгих секунд плаванья на мели.       Позже оказывается, что всё Хёнджин может — и поцеловать, и коснуться.       Накрывшись всё той же шляпой — она теперь знает о них даже больше, чем другие ребята, — Джисон тихо вздыхает и сдерживается, чтобы не взять Хёнджина за руку. Его волосы золотым шёлком рассыпаются по белому отельному полотенцу. А в глазах мелькает что-то такое родное и знакомое, что Хёнджину хочется плакать. Или зацеловать его всего в очередной раз. Или и то и другое — он пока не решил.       Он неторопливо прижимается губами к кончику его носа, мажет своим по щеке и задерживается у уголка рта, растянутого в блаженной улыбке. Осыпает поцелуями всё лицо, почти пробирается к шее.       — Тише, — хохотнув, шепчет Джисон и скользит кончиком языка по нижней губе. Хёнджин, засмотревшись, прикусывает свой. — Ты так ёрзаешь, что нетрудно догадаться, что мы тут делаем. — Джисон укоряюще тычет его в бок пальцем спрятанной между ними руки. Хёнджин театрально закатывает глаза и смотрит на него — тоже с укором.       — Какая разница? Как хочу, так и ёрзаю.       — Ага, а объясняться перед Чаном ты как собираешься? «Кого хочу, того и целую»?       — Не понимаю, о чём ты, — невинно говорит Хёнджин, выразительно вскинув брови и покачав головой. Джисон беззвучно смеётся и отворачивается к небу. Он щурится: утреннее солнце просвечивает сквозь плотное плетение шляпы, пригревает.       Хёнджин подвигается ближе и принимается оставлять редкие поцелуи на его мягких щеках. Он думает о том, что вот такой Джисон — расслабленный, довольный, родной — кажется совсем нереальным. Красивым.       Джисон отмахивается от него и сдвигает шляпу с их лиц куда-то назад. Хёнджин раздражённо вздыхает и, сощурившись от неожиданно яркого солнца, усаживается по-турецки.       — Господи, дай сюда. — Он цепляет шляпу за широкий край, ссыпает с неё песок прямо на полотенце (и немного — на Джисона) и надевает на голову. А потом деловито затягивает завязки на подбородке.       — Эй, ну зачем? — возмущённо стонет Джисон и хмуро следит за тем, как он переползает через его ноги. — Нормально же лежали.       — Ага. Сейчас я всё сделаю.       Хёнджин кивает, смещает шляпу с макушки на затылок — так, чтобы поля закрывали всё выше плеч. А затем, коварно и слишком довольно улыбаясь, скользит кончиками пальцев по его бокам и принимается щекотать. Джисон громко вскрикивает и чуть ли не складывается пополам, напуганный. Он жмурится, почти беззвучно хохочет и пытается увернуться от везде достающих пальцев. А затем затихает, почувствовав на себе сменившие их мягкие губы.       Джисон медленно распахивает глаза, только когда Хёнджин заканчивает в очередной раз осыпать ленивыми поцелуями всё его лицо и теперь переходит туда, куда только достанет. Джисон подставляется под каждое прикосновение с такой готовностью, словно вот-вот впитает их под кожу — вместе с его губами.       — Ну и что это? — вскинув бровь, спрашивает он. Хёнджин, улёгшийся щекой на его живот, пожимает плечом и смотрит — долго, внимательно. Думает о том, что с Хани всё становится каким-то нереальным, под стать ему самому. — Иди сюда.       Он послушно приподнимается и с готовностью склоняется ближе, когда чувствует сначала ладони Джисона на щеках, а затем и губы на своих.       Хёнджину не нравится шумиха вокруг, всё то же жёсткое полотенце, на ощупь больше напоминающее дурацкий колючий коврик в прихожей их общежития, и постоянно жарящее солнце. И он всё ещё не понимает, зачем вообще это всё, — ведь ему бы хватило одних только довольных улыбок ребят, вечно мягкой кожи под пальцами и хохочущего Хани под боком. Кожа к коже.