Суицид-не выход!

Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием, как вода сквозь треснувшую плиту. Сначала он почувствовал жар. Не обжигающий, а тот, что исходит от раскаленной летним солнцем асфальтовой крыши — плотный, густой, давящий на веки. Дмитрий открыл глаза и увидел под ногами трещиноватый, пламенеющий апельсиновым светом базальт. Лава. Он стоял на узкой, едва заметной тропке из черного, застывшего камня, что змеилась по кипящему озеру. Воздух над ним колыхался от жары, пахло серой и расплавленным камнем. «Опять», — мысль была пустой и уставшей, без капли удивления. Он не помнил, как попал сюда. Память снов — это дырявый карман, из которого вываливаются ключевые моменты, остаются лишь обрывки да общее ощущение. Но он знал правила этой игры. Правила, которые он ненавидел всем своим существом. — Ну что, Дима, — прохрипел он сам себе, делая осторожный шаг вперед. Камень под ботинком был горячим, но твердым. — Опять прогулка по курорту. Только вот шезлонга и коктейля не хватает. Его голос утонул в глухом, мерном бульканье лавы. Вокруг не было никого. Только он, раскаленный ад и его собственный, знакомый до тошноты страх. В прошлый раз это был лабиринт. Бесконечные, мокрые от какой-то слизи стены, и за ним гналось Оно. Тень с слишком длинными руками и лицом, которое он боялся разглядеть. Свой главный секрет, принявший форму монстра. Бисексуальность. Не криминал, не порок, а просто часть его, которую он запер в самом дальнем чулане сознания и повесил на дверь тяжелый амбарный замок стыда. Проснулся он тогда с криком, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, и с ощущением, что его высмотрели до самого дна. А вот это… это было проще. Примитивнее. Просто иди и не упади. — Иди и не упадь, — повторил он вслух, как будто ставя диагноз самому себе. — Прямо как в жизни. Иди на работу, лечи кариес вечно недовольным теткам, улыбайся, кивай, получай зарплату, плати за ипотеку. И не упади. Не покажи, что тебе плохо. Что ты сломан. Он шел, чувствуя, как жар прожигает подошвы и обжигает легкие. В горле пересохло. Вспомнилась прохладная эмаль раковины в его кабинете, стерильный запах антисептика, ровный гул бормашины. Рутина. Скука. Но сейчас он бы отдал все за глоток этой скучной, предсказуемой реальности. — А может, это и не сон? — вдруг промолвил его внутренний голос, тихий и ядовитый. — Может, это и есть настоящая жизнь? А та, дневная, с бумажками, пациентами и одинокой квартирой — это и есть сон? Кошемар наяву. Дмитрий остановился, едва не пошатнувшись. Мысль была не новой, она приходила к нему в те долгие ночи, когда он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, слушая, как тикают часы, отсчитывая время до нового рабочего дня. — Врешь, — резко сказал он сам себе, заставляя сделать следующий шаг. — Во сне не бывает так… так буквально. Лава, черт возьми! Это же смешно. Как в плохом фантастическом романе. Мозг просто рисует метафору. Ад — это твоя рутина, Дима. Раскаленная повседневность, через которую ты вынужден пробираться. — А лабиринт с монстром? — не унимался внутренний спорщик. — Это тоже метафора? Мозг, должно быть, большой шутник. Любит поговорить о твоих потаенных шкафах. — Заткнись, — простонал Дмитрий. Он вспомнил лицо пациента днем: мужчина лет тридцати, с приятными, чуть грустными глазами. И пока Дмитрий, в стерильной маске, склонился над его открытым ртом, между ними на секунду повисло что-то… неловкое. Молчаливое понимание. Взгляд задержался на секунду дольше нужного. И он, Дмитрий Позов, дипломированный врач, испугался. Испугался этого молчаливого импульса, этого крошечного мостика. Резко отвел глаза и засунул в рот пациенту слюноотсос. — Беги, Дима, беги, — прошептал он сейчас, идя по каменной тропке. — Как в том лабиринте. Только тут бежать некуда. Только вперед. Пятка соскользнула с края тропки, и комок раскаленного шлака с тихим шипением рухнул в оранжевую пучину. Дмитрия бросило в жар, по спине пробежали мурашки. Сердце заколотилось в унисон с пульсирующим светом лавы. — Вот оно, — думал он, выравнивая дыхание. — Вот он, страх. Настоящий, физический. А что в реальности? Стыд. Тихое, постоянное, разъедающее изнутри чувство. Как кариес. Сначала маленькое пятнышко, потом полость, а потом добирается до нерва, и начинается адская боль. Какая боль хуже? Он посмотрел на бескрайнее море огня. Оно было ужасным, но в своем ужасе — честным. Оно не требовало носить маску. Оно просто было. — Может, здесь проще? — пронеслась крамольная мысль. Шагнуть. И все. Конец боли, конец бессоннице, конец этому вечному, изматывающему двоемирию. Но ноги сами по себе продолжали двигаться вперед. Инстинкт. Тот самый глупый, животный инстинкт выживания, который гнал его по тому лабиринту и сейчас вел по этой узкой тропке. Инстинкт, который каждое утро заставлял его вставать с постели, чистить зубы, надевать белый халат и идти в поликлинику. Впереди, в мареве жары, начал проступать конец пути. Тропка выходила к темному, холодному порталу, висящему в воздухе. Выход. Как всегда. И вдруг, прямо перед выходом, тропка прервалась. Провал метра в два. Цельный кусок камня отсутствовал. Прыжок. Недалекий, но в его состоянии — смертельный. — Ну конечно, — горько усмехнулся Дмитрий. — Финал с изюминкой. Аптечка не положена. Он отступил на несколько шагов, готовясь к разбегу. Вся его жизнь, все страхи, все потаенные мысли сжались в этот момент в один комок напряжения в мышцах ног. — Дима, — сказал он сам себе тихо и очень четко. — Проснись. И прыгнул. Ощущение падения, резкое, провальное, ударило по всему телу. Он не приземлился на другой край. Он провалился сквозь камень, сквозь раскаленный воздух, сквозь саму ткань этого кошмара. Дмитрий дернулся и сел на кровати. В горле стоял ком, сердце бешено колотилось. Серый, утренний свет пробивался сквозь жалюзи. За окном скучно завывала машина. Он провел рукой по лицу, ощущая холодный пот на лбу. - это был всего сон, но насколько реальный.....- пробубнил он , вслед солнечному свету в окне.