Mamihlapinatapei

Не каждого сломанного нужно чинить, по крайней мере Дин в этом ремонте не нуждается. Сломанных нужно просто любить. Было бы обидно, если бы любви заслуживали только те, кто цел. Ему все равно, что почти все знакомые, которые знают, через что он прошел, смотрят на него с жалостью. Они пытаются помочь, вылечить. Все это можно сравнить с пластырем, наклеенным на сломанную кость. Его раны не лечатся. Они затягиваются со временем, но остаются уродливыми шрамами на его душе, которые видит каждый близкий. Его глаза исцарапаны прошлым, а кожа обожжена адским пламенем. Но его брат понимает, они прошли через все это вместе и сломан он не хуже старшего. Они друг для друга как таблетка обезбаливающего, как горячий душ после тяжелого дня или как бутылка дорого виски. Они всегда вместе и расставаться не собираются, даже если придется — вцепятся друг в друга как за последнюю ветку над бездонной пропастью и не отпустят. Ни за что в жизни, даже, если на кону будет стоять судьба мира, они с Сэмми спасут этот дурацкий шар в миллионный раз, только бы вместе. Они создали себе дом. Пусть он не как у других, пусть без заботливых родителей, постоянной крыши над головой и кучи денег, но это их, родное. Они защитят этот дом любой ценой. Они придут друг за другом куда угодно, а если бы и не смогли, то приползли бы и какими сломанными бы они не были — они прорвали этот путь сами. Друг без друга жить невозможно, существовать еще может быть, но точно не жить. Дин не сможет без этих гребанных ямочек на щеках, без вечного «придурок» или теплых словах. Они друг для друга как наркотик, и Сэм нагло солжет, если скажет, что сможет справиться без сильных рук, укрывающих в медвежьих объятиях, таких теплых и родных. Никто не сможет заменить Дина — Сэм понял это давно. Да и не нужно заменять, даже если его не станет, младший Винчестер будет один, ему все равно, никто не достоин быть к нему ближе, чем Дин. Их дом — они сами. Они живут друг другом и все это знают. Очередной город встречает их яркими огнями вывесок, уличными фонарями и монстрами. Они приехали в Чикаго из-за смерти Роберта Денисон. Ужасно даже думать об этом, но беднягу просто сожрали, обглодали кости, но оставили их почти целыми, не добрались только до бюста, сожрав все, что ниже груди. Дорога была долгой, они умотались пуще прежнего. И почему все силы уходят в основном на дорогу? Винчестеры вваливаются в номер, еле как протиснувшись в дверной проем вдвоем, и включают свет. Комната, вроде, уютная, чистая. Плесени на стенах, как в некоторых захолустьях, нет и то отлично, главное, чтобы кровати были удобные и одеяла теплые. Весна в Чикаго хоть и теплая, но ночи холодные, а Сэм тот еще мерзляк. Они занимают кровати как обычно, та, что ближе к двери — Дина, а дальняя — Сэма. Эта привычка у них осталась еще с детства, когда пятилетний Сэмми начал расспрашивать Дина о бабайках, которые могут пробраться через окно и съесть его. Дин, как самый лучший и храбрый старший брат, занимал самую первую кровать, чтобы успокоить младшего тем, что бабайка первым делом заберет его, а у Сэмми будет шанс сбежать. Мальчишка всегда сопел зло на него, говоря, что не отдаст старшего брата какому-то монстру и никуда без него не уйдет, а Дин под подушкой держал пистолет, потому что и вправду боялся, что в их номер может ворваться очумевший вампир, вервольф, демон или еще кто-нибудь. Они идут в душ по очереди, Дин — первый, а Сэм — второй, потому что умудрился проиграть старшему в камень-ножницы-бумага. Проиграть Дину. Дину, который всегда выбирает ножницы. Когда Сэм выходит из ванной комнаты, Дин незаметно зависает на нем. Его младший красивый. Безумно красивый с порозовевшей кожей после горячего душа, с мокрыми волосами и сонным видом. Он настоящее воплощения дома и уюта. Волосы Сэма вьются на концах, будто он специально завивал их, а капли воды, стекающие с горла по настоящему завлекают Дина — хотелось прямо сейчас подойти и слизать их, а после расцеловать его и сгрести в объятия. Он думал, что держит свои мысли при себе до тех пор, пока Сэм не улыбается смущенно и говорит. — Прекрати пялиться, Дин. — Кто? Я? — Дин наигранно удивляется, будто не он сейчас пускал слюни на своего младшего брата и усмехается. — Размечтался, я просто задумался, — и либо у старшего крыша едет, либо щеки Сэма порозовели еще сильнее. — О Роберте этом. — И что надумал? — младший отворачивается от него к небольшому зеркалу, висящему на стене и зачесывает волосы назад, стараясь привести их в порядок, пусть он и ложится спать. Если прямо сейчас не расчесать их и не уложить нормально, то завтра с утра его голова будет выглядеть так, будто там ворона свила гнездо. — Не знаю, еще ничего, — Винчестер смотрит в серый потолок, разглядывая его, не имея в себе силы приподняться на кровати и посмотреть на Сэмми. — Может какой-то супер-злой вервольф? — Они же съедают только сердце? — Сэм заканчивает свою вечернюю рутину и выключив тусклый ночник ложится в кровать. Простыни холодные и из-за этого младший вздрагивает, тихо вздохнув. Главная цель этой ночи — не замерзнуть. — Я и говорю, супер-злой, — Дин зевает громко и желает брату спокойной ночи, надеясь, что она и вправду будет таковой. Но ночь не совсем спокойная, она холодная, холоднее обычного, а Сэмми просто терпеть не может холод. Его трясет в кровати как больного при жаре, только он засыпает — ему снятся кошмары. Эта такая странная реакция на холод его раздражает, выводит из себя. Сэм не может нормально заснуть, все сопит зло и ворочается в кровати, в надежде найти такой уголок, в котором будет теплее и удобнее. На нем итак уже толстое одеяло и два пледа, но тело все равно пробирает дрожь. Дин просыпался несколько раз из-за него, ворчал в полудреме и отворачивался, проклиная. И Сэм старался быть тише, лежал, терпел, но было уже невмоготу. Он просыпается от очередного кошмара. Вместе с ним просыпается и старший. — Чего ты ворочаешься? — Дин вздыхает грузно, полностью открывает глаза и зевает громко. — Я не могу, тут слишком холодно, — Сэм говорит тихо, старается лежать на одном месте и не двигаться больше, но Дин все равно садится на кровать и смотрит в упор. Он смотрит на кокон из одеял младшего и опять зевает. Встает и идет к его кровати, опускаясь рядом. — Двинь, — и Сэм двигается, переворачивается на бок и приподнимает одеяла, впуская брата. Дин устраивается под его боком, поворачивается лицом и закрывает глаза, стараясь опять заснуть. Вот сейчас тепло, очень. Дин всегда в детстве согревал его в особенно холодные ночи, обнимал и гладил по голове, пока младший братишка наконец спокойно не заснет. В этот раз не обнимает. Они уже взрослые, им под тридцать, а они лежат в одной кровати и жмутся друг к другу. Звучит как анекдот или начало фанфика школьницы. Сэм сам прижимается к нему ближе и обнимает. Аккуратно, со страхом, но обнимает, боится, что его руку сейчас скинут и уйдут. Но Дин лежит, даже не дергается, хоть и сопит недовольно что-то про сентиментальных школьниц, а сам обнимает в ответ, прижимает ближе и дает младшему закинуть на себя ногу, потому что так удобнее заснуть. Он открывает глаза и натыкается на взгляд младшего, который не отрываясь смотрел на него. Дин смотрит в ответ, млеет под этим щенячьим взглядом, а на ум всплывает статья из газеты про какое-то сложное для перевода индийское слово. Он не помнит, как оно читается, но его формулировка отложилась у него в голове надолго — взгляд между двумя людьми, в котором выражается надежда на то, что другой станет инициатором того, что хотя оба, но ни один не хочет быть первым. Вот оно подходит сейчас как никогда. Это ведь странно и порочно, когда братья любят друг друга совсем не братской любовью? И ладно, если бы они были какими нибудь троюродными или вообще не понятно по какой линии родственниками, было бы проще. Но они родные, один отец, одна мать. Они были вместе с самых сэмовых пеленок, Дин заменил ему всех после смерти матери. Они были ближе, чем просто братья, эта странная тяга друг к другу пугала обоих, но никто не был в силах остановить это, потому что такое вырезают еще в зародыше, как опухоль, к примеру, а в их случае это чувство уже пережило пубертат, выпустилось из колледжа и пошло работать. Не весело, уже страшно. И Дин не хочет портить своего любимого братишку, он, как ответственный старший терпит все, что творится внутри. Терпит острый конец пружины, которая скрутилась у него в сердце и царапала. Больно, почти до слез. Но терпит. А Сэм этой боли терпеть не может, потому что его собственная мешается с диновой, царапаясь уже двумя концами и почти убивая. Он поддается вперед, насколько это возможно, и накрывает его губы своими. Такой легкий, нежный и не обязывающий ни к чему поцелуй, просто чтобы успокоить душу, снять напряжение хоть на одну ночь. Сэм дергается, разразившись извинениями, как только горячее дыхание брата обжигает его кожу. Он, будто очнувшись, начинает двигаться назад, стараясь создать больше свободного места между ними, но Дин прижимает обратно, целует аккуратно, даже боязно, прямо как в третьем классе с Синди Лоуренс. От воспоминания, промелькнувшего в голове, становится смешно, он усмехается в сэмовы губы и улыбается. — Что смешного? — Сэм заламывает брови к верху, боясь, что над его действиями сейчас посмеются и оттолкнут, но брат действует по другому — приподнимается на кровати и подминает под себя податливое тело младшего. — Я не смеялся, — и втягивает в еще один поцелуй, такой же ленивый, но нежный. Дин гладит щеку брата, проходится пальцами по колющейся щетине и задевает кольцом, холод металла которого заставляет вздрогнуть. — Нет, смеялся, — Сэм разрывает поцелуй и смотрит с вопросом, упирается в динову грудь ладонью и наклоняет голову в бок, насколько это вообще возможно в лежачем положении. — Я украл твой первый поцелуй, Саманта? — отшучивается старший и расплывается в улыбке. Не говорить же Сэму, что он вспомнил свой первый поцелуй с девчонкой? По крайней мере не после их поцелуя. — Иди ты, придурок, — Сэм усмехается и притягивает брата обратно, врезаясь в его губы своими. Они целуются еще около десяти минут, пока чувство, которое назойливо ворошило в животе, не утихает, а к нему на смену не приходит дикая усталость. Дин целует младшего в лоб, прежде чем наконец уснуть. и Сэм засыпает, на этот раз спокойно, потому что у него под боком горячий Дин, согревающий его. Теперь все будет хорошо. Оно обязано быть таким, потому что они с Дином наконец вместе не просто как братья.