Wasteland, Baby!

Матиас Смерть Матиаса послужила для Джеспера и его друзей первым тревожным, отрезвляющим звонком. Они оказались не так неуязвимы, как хотели верить, не так бессмертны. И не важно, что там они сумели пережить прежде, на самом деле их могло убить что угодно. Даже ребёнок. Пуля. Прошлое. Они проводили его цветущими маками и молитвой, и Джеспер продолжал жить. Тем, кого он любил, повезло меньше. Колм К тому времени, как пришло письмо, Джеспер прожил в Гельдштрате пять лет. Он был один (Уайлен ушёл на какое-то купеческое собрание) и прочитал его за кухонным столом, на кружевной скатерти, среди оставшихся с завтрака крошек тоста. В тот момент казалось — каждый росчерк пера выжигается у него в мозгу калёным железом. После он только и мог вспомнить, что несколько слов. Отец. Болен. Проститься. Когда экипаж Уайлена остановился перед парадными воротами, Джеспер успел купить два билета на корабль и складывал дорожную сумку. Сумка Уайлена, уже собранная, стояла в просторной прихожей. — Я знаю, что ты по горло занят в совете, — сказал Джеспер Уайлену, когда тот остановился в дверном проёме, наблюдая, как Джеспер швыряет в сумку одежду. — Но мне нужно, чтобы со мной кто-то поехал. Чтобы ты со мной поехал. И я пойму, если ты не сумеешь вырваться, не сможешь там быть, не сможешь… Уайлен не дал ему договорить — ровно в тот миг, как голос у него начал срываться. — Джеспер, — негромко произнёс он и, шагнув вперед, обхватил пальцами запястья Джеспера, останавливая его панические, суетливые движения. Джеспер шумно вздохнул и посмотрел ему в глаза. Уайлен улыбнулся. — Ну конечно же, я поеду с тобой. Дай мне только несколько минут кое-кому написать, ладно? Нет, хотелось закричать Джесперу. Нет, надо отправляться прямо сейчас! Но он не разжал губ и не попытался остановить Уайлена. Не успел тот выскользнуть за дверь, как Джеспер опять полностью переключился на лихорадочную деятельность, сборы, планирование маршрута. Что угодно, лишь бы не думать об отце. Через час Джеспер стоял в порту рядом с Уайленом, а двое слуг (к наличию которых он так и не привык) держали багаж в нескольких шагах позади. Уайлен успокаивающе вычерчивал большим пальцем круги на тыльной стороне руки Джеспера — единственный очаг спокойствия среди напряжённых, точно живая проволока, нервов Джеспера. Они поднялись на борт корабля и расположились в каюте. Съели пересушенный, пересоленный ужин, а наутро — завтрак. Следующие две недели они играли в разные игры, пели песни, смотрели на бессмысленные волны до самого горизонта, и всё это время Джеспер пытался не думать об отце. О том, как одиноко ему, наверное, одному дни и ночи напролёт лежать в постели. О том, что он даже не смог сам написать Джесперу и медику пришлось сделать это за него. О том, каково будет хоронить его рядом с матерью: два одинаковых надгробия в тени пустого, ветшающего дома, недавно еще бывшего для Джеспера всем миром. Пытался — и не преуспел. К тому времени, как корабль добрался до порта назначения, в голове у Джеспера уже сложилась картинка, отчётливая и полная, как настоящее воспоминание. Он был уверен, что, открыв дверь отчего дома, увидит, что стены внутри рассыпались и обрушились, крыша обвалилась от небрежения, а отец, давно мёртвый, придавлен обломками на земле. То, что предстало ему в реальности, оказалось гораздо проще и несравнимо мучительнее. Снаружи дом выглядел более или менее как обычно. Ну разве что разросся давно не стриженный кустарник, а яблоки на южных полях так и остались висеть несобранными, обречённые падать с веток и гнить в грязи. У Джеспера внутри всё болезненно сжалось — южные поля всегда обирали последними. Дверь отворилась с негромким скрипом, хотя в прошлый его приезд вроде бы не скрипела. А может, он не заметил. Но теперь, когда привычная жизнь распадалась стремительнее, чем он успевал осознать перемены, Джеспер замечал всё. Выцветшую краску на стене, солнечная желтизна которой поблекла до оттенка мутной горчицы. Отодвинутый от стола одинокий стул. Длинную, зазубренную трещину в деревянном полу. А в углу, на кровати, в которой Джеспер когда-то спал с родителями, отец — под тонким покрывалом, совершенно не скрывающим, какими бесплотными стали его иссохшие ноги, как слабо, поверхностно дыхание. Джеспер плыл по комнате, точно призрак, ступая ногами по тем самым половицам, куда ступал миллионы раз прежде. Не сводя глаз с Колма, он оступился на трещине в полу и упал бы, не успей Уайлен рвануться вперёд и поддержать его. Уайлен ободряюще кивнул, и Джеспер шагнул дальше. Около постели удручающе пустовал стул. Джеспер сел на него. На этот самом стуле он сидел всё детство за столом напротив отца, разговаривая за ужином при свете масляной лампы. И в этой постели умерла мать Джеспера. Его мама, королева, ведьма, благословенная. Его отец, рабочий, простой человек. Квадратный дюйм достоинства и доброты — мир и не заметит, когда его не станет. Колм лежал лицом к стене, чуть не упираясь в неё носом, но кровать была такая низкая, что Джеспер всё равно видел его. Колм чудовищно исхудал и в тусклом свете казался мертвенно-бледным. Рыжие волосы стали седыми, серыми — и серыми стали его губы, ногти, даже неизменные веснушки. Он казался тенью себя прежнего. Он словно и был-то не здесь. Джеспер потянулся к Колму, взял за руку и мучительно вздрогнул, так холодны были пальцы отца. — Па, — прошептал он, словно тихонько будил его. — Это я. Колм засипел. У Джеспера сжалось сердце — все эти месяцы Колм угасал здесь, в пустом доме, совершенно один, пока Джеспер прохлаждался в роскошном особняке, играл в карты и пил вина, одна бутылка которых стоит дороже всего их скота. — Я приехал, — продолжил Джеспер. Уголком глаза он видел, что Уайлен присел на стул рядом с кухонным столом. — Я вернулся домой — как ты всегда хотел. Колм снова засипел, закашлялся и слабо пошевелился, почти повернулся на спину, выворачивая закоченевшую шею, чтобы обернуться через плечо. Взгляд его был расфокусирован и нечёток, зрачки сужены, но он кое-как сумел нашарить ими Джеспера. Лишь через ещё несколько мучительных, натужных вдохов и выдохов Колм еле заметно наморщил лоб. — Джеспер? — с трудом выдохнул он, невнятным, почти неслышным шёпотом. Джеспер натянул на лицо дрожащую улыбку. — Да, па. Это я. Колм задрожал и чуть крепче стиснул руку Джеспера. — Джес… я… — Видно было, что дышать ему трудно. Джеспер не дал ему договорить. — Я знаю. Не переживай, как бы мне рассказать. Я всё знаю. Колм хмыкнул в ответ и с протяжным дребезжащим вздохом снова завалился на бок. Пальцы его на руке Джеспера ослабли, глаза закрылись — в полузабытье между сном и бодрствованием. Он снова задрожал, и Джеспер поплотнее укутал его покрывалом. А потом замер, глядя в сгущающейся холодной тьме на неподвижную фигуру отца. Неуверенно, шатко он поднялся и растопил очаг. Оранжевое сияние затопило комнату, отбрасывая резкие драматические тени, и со своего места у каминной полки Джеспер почти мог убедить себя, что вся эта сцена — лишь картина, похищенный в каком-нибудь дерзком налёте бесценный шедевр Де Каппеля. Но тут его отец слабо кашлянул, и иллюзия разбилась, точно хрупкое стекло. Джеспер перевел взгляд на Уайлена, который наблюдал за ним с тихим сочувствием. — Я не… Уайлен поднялся и подтащил стул к кровати, где уже стоял стул Джеспера. — Посиди с ним, — произнёс он, как будто ничего не могло быть проще. Как будто это всё не распадалось на миллионы взмахов кисти художника. Но когда Уайлен сел, Джеспер опустился на стул рядом с ним. День перетёк в вечер, вечер перетёк в ночь. Джеспер знал, что должен бы разговаривать с отцом, рассказывать о своей жизни в Кеттердаме, вспоминать годы, что они провели вместе в этом доме, на этих полях. Именно так всегда и поступали в книгах, которые он читал, и в пьесах, которые он смотрел в последние годы, когда у него образовался досуг. Но он не мог заставить себя говорить. Лишь сидел, сгорбившись, на стуле, сколоченном для человека ниже него ростом, смотрел, как поднимается и опускается грудь его отца, и старался не думать о том моменте, когда это движение остановится. Луна стояла уже высоко, когда Джеспер взял с пола чугунный котелок и подвесил его над огнём, чтобы приготовить ужин. Уайлен пытался настоять на том, что займётся стряпнёй сам, но он не знал, где в доме что лежит, к тому же обоим было прекрасно известно, что повар из него никудышный. Да и Джеспера словно бы слегка заземляло это нехитрое дело — резать лук и помидоры, приглядывать за томящейся в котелке похлёбкой. Привычная последовательность действий, как тысячи раз прежде. Они придвинули стулья обратно к столу и поели под аккомпанемент прерывистого дыхания Колма. Джеспер знал, что похлёбка хороша — в конце концов, готовил-то он, — но вкуса он не замечал, а Уайлен ничего не сказал. Так что они молча опустошили миски, и Уайлен вымыл их, пока Джеспер сидел на стуле, прочно уперев обе ноги в пол, не сводя глаз со скелетоподобной фигуры в углу. Бессонная ночь прошла в коротких, нечастых разговорах и ожидании, ожидании, чудовищном ожидании. Уайлен сказал, Новый Зем очень красив. Сказал, что дом очень мил, а тишина вокруг умиротворяет. Сказал, может, в будущем им стоит купить тут летний домик. Джеспер кивал, соглашался и ровным счётом ничего не воспринимал. Когда в окно над раковиной просочились первые серые лучи рассвета, Джеспер осознал, что в доме и правда поразительно тихо. Слышно было лишь мерное дыхание двоих людей — вдох-выдох, вдох-выдох. Всего двоих. Он заморгал. Холодный ужас поднялся откуда-то снизу и залил его всего. — Па? — позвал он, вытягивая шею, чтобы поверх Уайлена взглянуть на Колма. Ответа не было. Джеспер поднялся, невесомо подплыл к постели Колма, склонился над ним. — Па? Па, я всё ещё тут. Глаза Джеспера наполнились непрошенными слезами. Он снова и снова шепотом звал отца, пока Уайлен не подошёл к кровати и не прижался ухом к груди Колма. Затаив дыхание, Джеспер следил, как Уайлен слушает пять секунд… десять. Наконец Уайлен медленно поднялся и натянул покрывало на голову Колма. Джеспера согнуло пополам от рыданий. Уайлен обвил его руками, и Джеспер вцепился в него, словно в обломок мачты, затерянный в бурном море, швыряемый во все стороны беспощадными волнами. Они снова и снова били по нему со всей силы, прокатывались над ним, утягивали под воду и держали там, пока он не начал задыхаться, уверенный, что умирает. Из груди его вырывались звуки, слабо похожие на человеческие, но ему было всё равно, всё равно, всё равно. И, хвала всем Святым на небесах, Уайлену тоже. Так что Джеспер вжимался в него и рыдал в пустой комнате, пока солнце всходило над полями юрды. К тому времени, как Уайлен успокоил его настолько, что он снова обрёл способность стоять на ногах, от огня в камине осталась одна зола, и Джеспера стала бить неконтролируемая дрожь. Уайлен взял его за руку, открыл дверь и вывел его на слепящее солнце. Джеспер послушно шёл за ним вокруг дома, на поляну с другой стороны, где обычно хранились тюки сена и инструменты, не влезающие в сарайчик, расположенный дальше по тропе. Уайлен усадил Джеспера на траву, и тот застыл, глядя на тянущиеся к горизонту бесконечные поля — оранжевые лепестки на фоне еще более бесконечного неба. Странно, думал Джеспер, как это юрда никогда не вянет от холода. Странно, как она остаётся полна жизни даже когда весь мир промёрз насквозь. Уайлен куда-то ушёл и через некоторое время вернулся с доктором из города и коронером, который сообщил Джесперу, что Колм заранее оставил все распоряжения по поводу своих похорон и написал завещание. Джеспер оцепенело кивал, глядя поверх плеча собеседника на поля. Теперь они принадлежали ему. Он не знал, что с ними делать. Он наблюдал, как пара соседских рабочих роют яму рядом с могилой его матери, наблюдал, как они опускают туда тело Колма, завёрнутое в три простыни и каэльский погребальный покров. Он знал, что должен бы прочесть какую-то специальную молитву на этот случай, но сейчас не мог вспомнить оттуда ни слова. Поэтому вообще ничего не сказал. Лишь немо смотрел, как тело отца засыпают шестью футами плодородной земли, а потом зашагал по тропе обратно в город. На корабле домой Уайлен отыскал его в кресле на палубе. Джеспер рассеянно крошил выданный матросами сухой завтрак. Уайлен уселся рядом и принялся намазывать маслом рогалик. — Что собираешься делать с собственностью? — наконец спросил он, нарушив долгое молчание. Быстрый взгляд Джеспера скользнул по Уайлену — по его старательно-безмятежному лицу. По волосам, непричёсанным, сияющим под утренним солнцем. По рукам, проворно намазывающим хлеб, орудующим ножом с той же лёгкостью, как умели орудовать кистью. — Не знаю, — ответил он и посмотрел на горизонт, где, как всегда, поднималось солнце. — Может, летний домик. Уайлен разделил свой рогалик на две части, и они съели его, сидя бок о бок на палубе скользящего навстречу солнцу корабля. Инеж К тому времени, как про кораблекрушение стало известно, все уже знали, что Инеж пропала. Много месяцев никто не получал от неё вестей, много недель никто и нигде не видал её корабля. Совершенно резонно было предположить, что она погибла — самое логичное умозаключение. Но никто из них не хотел в это верить. Инеж Гафа, Призрак, Королева Бочки — разве хоть кому-то из живущих под силу с ней совладать? Ответ был очевиден — конечно, нет. Однако яростный океан никому не подвластен. И всё же Джеспер не был уверен до конца. Ни когда его письма снова и снова оставались без ответа, ни когда по улицам поползли шепотки, что, мол, призраки прибрали к себе ещё одну душу. Ни даже когда Пим, потный и запыхавшийся, воздвигся у него на пороге и сказал: «Босс совсем сорвался». Подробности Пим рассказывал уже на бегу, по дороге в Клёпку. Аника, как всегда, принесла Казу почту. Однако вскоре вдруг оказалось, что дверь заперта изнутри, а сверху только и слышно, что звон бьющегося стекла. В кабинет войти было нельзя, а на стук в дверь Каз не отзывался. Джеспер услышал шум, едва отворив дверь — слабый треск, а за ним сдавленный крик. Рядовые члены Отбросов попрятались по углам и сидели, испуганно поглядывая наверх. Некоторые перешёптывались. Большинство молчали, как каменные. Поднимаясь по лестнице, Джеспер чувствовал, как в животе у него свивается кольцами страх, тяжелый и застывший. Пим неловко топтался у перил внизу. С каждой ступенькой шум становился всё громче. Этаж, второй. И вот Джеспер уже стоял перед кабинетом и от грохота внутри его отделяла лишь тонкая деревянная дверь. — Каз, — окликнул он с непрошенной дрожью в голосе. — Каз, впусти меня. Никакого ответа. Очередной удар — как будто что-то швырнули прямо в дверь. Та содрогнулась. Джеспер отскочил назад. — Каз, если ты меня не впустишь, я сам войду. Снова треск, потом глухой удар, точно Каз споткнулся и упал. Джеспер выругался. Протянув вперёд руку, он сосредоточился на том, чтобы открыть дверь с помощью своих способностей гриша. Теперь это было ему куда легче, чем в семнадцать лет. Единственная сложность — то, с чем ему предстоит столкнуться внутри. Негромкий щелчок — и дверь отворилась. Первым, что осознал Джеспер, был запах. В ноздри ударила резкая химическая вонь, куда забористее, чем у стойки с выпивкой внизу. Ещё бы — пол был усеян битыми бутылками, их содержимое вылилось на пол, впитываясь в доски. Водка стекала по стенам, виски плескался по тёмным дубовым половицам. Поверх всего этого было раскидано содержимое письменного стола Каза — бумаги, перья, пистолеты. Опрокинутый стул валялся в углу. Единственное, что осталось в целости и сохранности, это перчатки Каза, аккуратно сложенные на столе. Сам Каз стоял, привалившись к стене, запрокинув голову к закрытым ставням. Волосы всклокочены, разорванный пиджак валяется у дверей неопрятной кучей, выбившаяся из-за пояса рубашка сползла с плеча. Даже в полумраке Джеспер различил на коже Каза отблеск пота. Пота — и слёз. Каз поднял зажатую в руке бутылку к губам и припал к ней долгим глотком, зажмурившись от обжигающей горечи. А когда прервался, чтобы вдохнуть, встретился глазами с Джеспером, и во взгляде его было столько злости, что Джеспер поёжился. — Я запер дверь не просто так, — прорычал Каз. Голос у него был хриплый, надтреснутый. Джеспер шагнул в комнату. Под ногами хрустело стекло. — Ты же знаешь, что меня этим не остановишь. Каз шумно и прерывисто выдохнул, одним махом допил содержимое бутылки и без предупреждения швырнул её через всю комнату, так, что она разбилась о стену. Бросок вышел неуклюжим, от резкого движения Каза мотнуло в сторону. Джеспер не помнил, чтобы когда-либо прежде видел его пьяным. Он даже не знал, что Каз вообще пьёт. Что ж, сегодня, по всей очевидности, пил. — Что случилось? — спросил Джеспер. Но он уже знал ответ. Каз уставился на него. Ожесточение в глазах стремительно таяло. Через несколько мгновений губы у него задрожали, лицо сморщилось. — Инеж умерла, — ответил он очень просто, тусклым голосом. А потом ноги у него подкосились и он осел на пол. Джеспер застыл на миг, пока осознание, пронзив кожу, входило глубже, в самую сердцевину. Инеж — Инеж, его соратница, сестра, друг — она… Каз судорожно всхлипнул, и Джеспер сорвался с места. Стараясь уберечься от осколков на полу, он опустился на колени рядом с Казом. Он знал, как утешать друзей, когда те разваливались на куски — Уайлена нежными словами и поцелуем, Нину похлопыванием по спине и стаканом вина, — но даже после всех этих лет Каз оставался для него загадкой. Как собирать из обломков того, кого считал неспособным сломаться? — Каз. Что с ней случилось? Хотел ли он знать? Был ли у него выбор? Каз судорожно втянул в себя воздух — так резко, что, наверное, это было больно. — Письмо… с побережья Шухана, они прислали письмо, потому что — флаг, они нашли на берегу флаг, и мачту, и… Поток слов оборвался судорожным вздохом, больше похожим на всхлип. И ещё, и ещё, и ещё… Последний раз Джеспер касался Каза сознательно — а не просто случайно задевал по ходу дела, — когда им обоим было по пятнадцать. После успешно проведённой операции они стали на двести крюге богаче, и Джеспер на радостях обнял его. Каз весь закоченел, а когда Джеспер отстранился, ударил его по плечу тростью, да так, что синяк не сходил пару недель. Но сейчас, глядя, как Короля Бочки корчит на залитом водкой и виски полу, Джеспер понимал: выбора нет. Не оборачиваясь, он протянул руку к столу и нашарил пальцами холодную кожу. А потом лихорадочно натянул перчатки. Пальцы тряслись, с трудом попадая в нужные гнёзда, всхлипы Каза резали уши. Усилием воли подавив нерешительность, он схватил Каза за плечи, притянул к груди. Каз даже не сопротивлялся. Свернувшись в клубок, он зарылся лицом в грудь Джеспера и заплакал. Джеспер тоже плакал. В глазах помутилось от слёз, в голове помутилось от воспоминаний о девушке, которую они привыкли считать бессмертной. Но она не была бессмертной. Никто из них не был. Погибнуть мог любой. В этой растерзанной комнате реальность осознания нависла над Джеспером, как нависала над Инеж убившая её волна. Может, это и есть ад. Может, таково его вечное наказание — может, Каз не в силах избежать воздаяния за грехи, и Джеспер не в силах тоже. Может, это и правда ад. По пути домой, сняв перчатки Каза, стряхнув осколки стекла, Джеспер всё пытался придумать, как рассказать Уайлену. Наверное, тихо, бережно, постепенно подготовить его. Или, быть может, позволить себе рассыпаться самому, чтобы Уайлен держал и собирал его, как он держал и собирал Каза. А не то — не рассказывать вовсе, подождать, пока он сам догадается. Когда впереди показалось крыльцо, Джеспер от всей души понадеялся, что святые Инеж существуют на самом деле. И ради неё — пусть они будут добры. Он представил себе её среди них — волосы переплетены золотыми и жемчужными нитями, вечная тревожная морщинка меж бровей разглажена небесной рукой. Он отдал бы жизнь, лишь бы это было так. Он взялся за ручку двери. Дом, он пришёл домой. Он повернул ручку. Каз После Инеж это был лишь вопрос времени. В конце концов, Каз уже разнёс Бочку до самого донышка и отстроил заново по своему усмотрению, выгравировал своё имя на каждом, до единого, кирпичике. Он своё выполнил. Инеж — единственное, что на самом деле ещё держало его. К чести Каза, он протянул без неё целых двенадцать лет. Механически управлял шайкой, следя, чтобы Отбросы не потеряли своего положения. Но больше не праздновал победы, не позволял себе ни мига товарищеской близости со своими людьми. Он затворился от мира. Был всё равно что мёртв. В результате его прикончила война между шайками. Полномасштабная битва между Отбросами и одной из более новых банд, рвущихся к вершине. На улицах гремели выстрелы, прохожие разбегались, ища прикрытия. Отбросы победили, несмотря на то, что в последнюю минуту Казу разорвало горло пулей. Те, кто находился рядом с ним, потом клялись и божились, что, падая на землю, он оскалил окровавленные зубы в улыбке. Похороны были столь же роскошны, сколь и нелегальны. Пусть имя его не было начертано ни на одном из роскошных купеческих кладбищ, но кому это важно. Каз Бреккер оставил свою печать на каждой улице Кеттердама — и толпа, собравшаяся посмотреть, как его тело несут к Барже Жреца, была тому доказательством. Джеспер, как один из самых известных членов Отбросов, стоял в переднем ряду. Когда носильщики опустили тело Каза в тёмную воду, плеск напоминал вздох. Словно бы Каз вновь обрёл частицу себя, которую оставил когда-то здесь. Джеспер вернулся домой пешком, бок о бок с Уайленом. Тихо поужинал, да и забрался в постель, как подобает вставшему на путь добродетели примерному гражданину Гельдштрата. Но Уайлен вытащил из-под матраса бутылку водки, ну и вот. Что Джесперу оставалось терять? Уайлен Вот ведь в чём штука — гриши не старятся, как обычные люди. Джеспер даже вроде и знал это, но всегда полагал: этот дар приберегают для тех, кто куда как могущественнее его. Ну там королевы Равки или членов её Триумвирата. Что толку тратить несколько лишних десятилетий на фабрикатора-недоучку, сиднем засевшего в крохотном уголке Кеттердама? По всей видимости, мнение Джеспера никого не волновало. Потому что пока тело Уайлена становилось всё старее и немощнее, тело Джеспера менялось вдвое медленнее. Морщин почти не было, волосы оставались темны, как ночь — даже когда Уайлен весь словно выцвел и обзавёлся трясучкой и старческими пигментными пятнами. Конечно, на юного резвого козлика Джеспер тоже уже не походил, но был совершенно здоров и полон жизни. А вот Уайлен про себя такого сказать не мог. Болел он уже довольно давно. А слабеть начал и того раньше. Руки у него тряслись, а чтобы писать картины, приходилось сильно щуриться. К минувшему Рождеству он уже толком и ходить не мог. Причём сам Уайлен-то этого не осознавал. У него, такого потрясающе, такого невероятно умного, начала отказывать голова. Всякий раз, как он спрашивал, где это он или почему ничего не видно, сердце Джеспера сжималось еще немного сильнее. Сегодня вечером Джеспер читал у себя в кабинете. Уайлен не был прикован к кровати, пока ещё нет, но до этого было уже недалеко. Джеспер всегда оставлял с ним сиделку, когда сам потихоньку уходил из дома — иногда ему это было просто необходимо. В последние пару месяцев Уайлену стало сильно хуже, он с трудом помнил, кто он такой, кто такой Джеспер. Случались дни, когда ему казалось: он всё ещё томится в особняке с отцом — запуганный мальчишка, которого никто не любит. Ни проблеска узнавания в глазах при виде Джеспера и обручального кольца у него на руке в пару кольцу на руке Уайлена. Иногда Джесперу становилось совсем невыносимо. Перелистнув очередную страницу, Джеспер вдруг осознал, что из открытой двери по другую сторону холла доносится звук пианино. Даже не отметив страницы, которую он читал, он отложил книгу и двинулся на звук. Он приоткрыл дверь музыкальной гостиной. Каким-то образом Уайлен сумел добраться самостоятельно из своей спальни к пианино — и сидел теперь, держа спину прямо, как не держал уже много лет. Дрожащие пальцы легонько касались клавиш, сиделка наблюдала из уголка. Инструмент был расстроен — Уайлен не играл на нём много месяцев. А когда и играл — лишь простенькие мелодии, да и то огорчался, потому что не помнил даже их до конца. Но сейчас из под его пальцев лилась музыка сложная, прекрасная и неуловимо знакомая. Не успел Джеспер опознать мелодию, как Уайлен поднял взгляд от клавиш. Морщинистое лицо озарилось улыбкой. — Привет. Пришёл послушать, как я играю? У Джеспера осеклось дыхание. Он вошёл в комнату, зашагал по мягкому ковру, вглядываясь в лицо Уайлена в поисках хоть проблеска узнавания. — Ты меня знаешь? Улыбка Уайлена поблекла. — Ты, конечно, красавчик, но, боюсь, нет. А должен бы? Джеспер закрыл глаза и стиснул зубы, медленно дыша через нос и сосредоточившись на одном: не плакать. Убедившись, что отогнал слёзы, он попросил сиделку: — Оставьте нас, пожалуйста. Та кивнула и торопливо вышла из комнаты, чтобы подождать где-нибудь неподалёку. Джеспер снова повернулся к Уайлену и попытался улыбнуться. — Нет, — солгал он. — Не должен. Уайлен снял руки с клавиатуры. — Ты уверен? Ты, кажется… Он не договорил фразы, не в силах найти слова. Джеспер покачал головой. — Не думай обо мне. Просто… играй. Пожалуйста. На лице Уайлена расцвела довольная улыбка. — Ну если ты так настаиваешь. Джеспер опустился в бархатное зелёное кресло, а Уайлен снова принялся играть. Пальцы его, пусть и дрожащие, легко порхали над клавишами инструмента, который он так полюбил лет после пятидесяти, когда слабые лёгкие больше не позволяли ему играть на флейте. Конечно, он всегда умел играть на пианино, но именно теперь оно стало его главным и единственным инструментом, именно ему он поверял все свои горести, потери и редкие радости. Когда-то он играл куда более сложные и величественные произведения, чем сегодня — сонаты, достойные пышных концертных залов, концерты, пред которыми почтительно склонили бы головы даже самые известные музыканты Кеттердама. Но и эта песня, её мелодии и переливы, была прекрасна — и совершенно непостижимым образом цепляла струны души Джеспера. Только минуты через две он наконец вспомнил, где же слышал её раньше — на их свадьбе, более пятидесяти лет назад, когда оба они были юны, гладколицы — и вся жизнь ждала впереди. Именно под эту мелодию они танцевали свой первый танец — голова Уайлена прижата к плечу Джеспера, лицо Джеспера зарыто в его кудри. Их семьи смотрели на них и плакали — но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. В этот миг во всём мире существовали только они двое, Джеспер и Уайлен — и эта мелодия, несущая их в поднебесье, как ветер в птичьих крылах. Джеспер не рискнул снова прерывать Уайлена. Он слушал, как песня подобралась к медленному завершению — нежным, тихим угасанием звука, таявшим так медленно, что когда из глаз Джеспера скатилась первая слеза, эхо мелодии ещё витало в воздухе. Костяшки пальцев у него побелели, так крепко он сжимал подлокотники кресла. Уайлен улыбнулся сам себе, нежно посмотрел на свои руки на клавиатуре. — Что-то из давнего-давнего времени, — пробормотал он. Джеспер сглотнул. — А ты помнишь, откуда именно? — спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал ровно. Лицо Уайлена чуть омрачилось. — Нет, — признал он. — Но знаю, что эта песня делает меня очень-очень счастливым. — Он поднял голову. — Ох, что с тобой? Тебе плохо? — Я… — Присцилла! — позвал Уайлен. В комнату вбежала сиделка. — Принесите молодому человеку воды, хорошо? Он как-то неважно выглядит. Джеспер жестом остановил его. — Нет-нет, всё в порядке. Я просто… устал. Уайлен понимающе кивнул. — Я слышал. Собственно говоря… Присцилла, как по-вашему, ничего, если я немножко полежу? — Ну разумеется, — ласково заверила она, уже помогая ему подняться на ноги. — Вы чудесно играли, мистер Фахи. Уайлен благодарно пробормотал что-то и, шаркая, позволил ей отвести его от пианино, всё ещё открытого, ждущего новых мелодий. Уже в дверях он обернулся к Джесперу и нахмурился. — Как подумаю, вы и вправду кажетесь вроде как знакомым. — У Джеспера перехватило дыхание, но Уайлен лишь пожал плечами и засмеялся. — Не так ли мы все? Он ушёл, и Джеспер рассыпался в прах. В какой-то момент той ночью Уайлен перестал дышать. Никто не знал об этом до самого утра, когда Присцилла раздвинула полог кровати, чтобы разбудить его, но он не пошевелился. Врач сказал что-то насчёт удара, мол, они в этом возрасте случаются часто. Джесперу было всё равно. Ему сейчас всё было всё равно. После похорон он стоял, совершенно один, посреди музыкальной гостиной, всё ещё в отутюженном черном костюме. Обведя взором арфу, скрипку и флейту, которую много лет не доставали из футляра, он остановил его на всё ещё открытом пианино. На клавишах за несколько дней собрался слой пыли. Джеспер представил, как вытирает её, садится на табурет, учится играть хотя бы несколько самых простых мелодий. Он подошёл к великолепному инструменту. Провёл рукой по крышке, погладил вырезанный по дереву замысловатый узор. А потом закрыл пианино. На месте сердца в груди у него зияла пустая дыра. Он вышел из музыкальной гостиной и запер за собой дверь. Нина С тех пор Джеспер почти всё время проводил в одиночестве. Примерно раз в месяц он ненадолго заглядывал в клуб, хотя все члены Отбросов, к которым он когда-то присоединился, давно умерли. Два раза в год его навещала Нина, и они вместе сидели, уставившись на кофе и вафли, сознавая, что не заслуживают оставаться в живых, когда умерли все остальные. А потом Нине всегда надо было уезжать, и Джеспер вновь оставался один. Ей было девяносто девять, когда умерла и она. В бою, сражаясь за свою страну, как всегда и мечтала. Когда эта весть достигла порога Джеспера, он не испытал острой боли, точно от удара ножом. Ему казалось, он давно этого ждал. Казалось, вот теперь он позволяет себе упасть — сорваться с утёса, самому разжать пальцы. Испытать облегчение. За эти годы он успел немного научиться говорить по-равкиански. Он прошептал Нине напутственную молитву — и отпустил. Хотя всякий раз, заметив, как маленькая алая птичка вырисовывается на фоне серых туч, сидит на какой-нибудь кеттердамской крыше или стремительно мчится по небу, он обязательно кивал ей. Он сомневался, что она его видит. Но, гори оно всё в аду, кто теперь его видел? Эпилог Джеспер провёл остаток своих лет в Кеттердаме. Гулял по улицам Гельдштрата, раскланивался с соседями. Каждые пару лет навещал летний дом, просто чтобы проверить, как там. Поддерживал всё в порядке. Уайлен бы этого хотел. Возможно, кому-то он и показался бы самым обычным человеком, вступающим в последнюю четверть жизни. Наверное, большинство встречных думали, что он идёт домой, к жене, сообщить ей, что вышел в отставку и хочет провести остаток дней своих в окружении семьи, любви и простых радостей жизни. Откуда им было знать, что для него в этой жизни радостей уже не осталось? Они не видели призраков, что тяжким грузом висели на нём, так, что каждый шаг давался ему с неимоверным трудом? Джеспер бродил по Кеттердаму, гонимый призраками, сам скорее мёртвый, чем живой, весь пустой изнутри. Он приподнимал шляпу перед призраками и птицами, и из каждой купленной им бутылки отливал долю своей призрачной семье. Он жил воспоминаниями, жил в ожидании дня, когда ему более не придётся жить. Джеспер не заслужил этой участи — остаться последним. Он не пал смертью храбрых в битве — и не скончался блаженно, окружённый теплом тех, кто любил его. Он не был отважен, как Матиас, умён, как Каз, благороден, как Нина, набожен, как Инеж — или просто добр и чист, как Уайлен. Он был повержен, побит, и вырванные с мясом куски падали туда, куда он уже не мог за ними дотянуться. Он стал всем тем, что приходит с утратой — и всем тем, что приходит с жизнью после утрат. Вопреки всему Джеспер Фахи остался последним, одинокой фигурой, бредущей навстречу ветру. Он ходил гулять, он спал, он молился. И ждал милосердного дня, когда наконец, наконец сможет позволить себе упасть. В конце концов, не этого ли он заслужил?