blazing fireplace

***

Мальчик, на вид не больше пяти лет, сидел на бетонной ступеньке у ворот своего дома, покачивая ногами и неотрывно глядя в сторону улицы. Вечер опускался медленно, воздух уже начал остывать, но он не шел в дом. Он ждал. С самого утра, с того самого момента, как родители пообещали привезти ему братика. Настоящего друга. Семью. Они уехали рано, почти на рассвете, а его оставили с тётей. Объяснили, что всё не так просто — из детского дома детей не выдают, как посылки. Нужно собрать вещи, попрощаться с друзьями, обнять воспитателей… покинуть прежнюю жизнь навсегда. Чонгук слушал это, кивая, но уже через несколько минут вновь подбежал к тёте, дёрнул её за подол и, срывающимся голосом, попросил позвонить маме. Он не понимал, как можно так долго ехать за братом… и не возвращаться. Чонгук был особенным — долгожданным. Родился он не сразу, не легко. Много лет родители не могли зачать ребёнка. У его матери был выкидыш, и после — глубокая, изматывающая депрессия. Она почти не вставала с постели, избегала зеркал, молчала сутками. Родственники шептались за спиной: зря вышла за троюродного брата, всё это — проклятие, наказание. Когда же она, вопреки всему, забеременела Чонгуком, врачи были категоричны: рожать нельзя. Ребёнок может не выжить. Или родиться инвалидом. Или она сама — не переживёт роды. Но она выстояла. Пережила боль, месяцы в стационарах, бессонные ночи, страх — всё ради него. Он стал чудом. Единственным. Три года назад она вновь попыталась забеременеть. И с тех пор — тишина. Бесконечные больницы, анализы, заграничные клиники, где медицина вроде бы сильнее, но слышалось одно и то же: вторичное бесплодие. Каждый раз после неудачи она плакала тихо, в подушку, чтобы не услышал муж и тем более Чонгук. Но тот всё понимал. Он видел мамины покрасневшие глаза, слышал, как скрипит кровать ночью, когда она ворочается, не в силах уснуть. И теперь… теперь у него должен быть брат. Новый. Такой же одинокий когда-то, как и он. Такой же желанный. И всё, что Чонгук хотел — это увидеть, как откроются ворота. Чтобы машина въехала во двор. Чтобы мама улыбалась. И чтобы рядом с ней сидел он — его брат. Но солнце опускалось всё ниже, а ворота оставались пустыми.

***

Огромные чёрные ворота с глухим скрипом распахнулись в стороны, впуская на территорию последний «Мерседес». Мальчик, сидевший на ступеньке уже не ощущая ног, подскочил как на пружине. Сердце забилось в груди с такой силой, будто вот-вот разорвёт рубашку. Он всплеснул в ладоши и бросился к машине, едва та остановилась. Задняя дверь открылась с негромким щелчком. Мать сидела внутри, держа в объятиях маленький свёрток. Лицо её светилось — уставшее, но счастливое. Она посмотрела на сына, и губы её расплылись в улыбке, такой живой, такой настоящей, как будто всё её страдание за последние годы растворилось в этом мгновении. Чонгук пытался заглянуть внутрь, поднимался на носочки, подпрыгивал, стараясь разглядеть новенького брата. Он не отставал от матери ни на шаг, пока та шла в дом, осторожно прижимая младенца к груди. В спальне она уложила малыша на кровать. Мягкое одеяло, тишина, полумрак. Ребёнок спал спокойно, как будто знал — он наконец-то дома. Чонгук, не дыша, забрался рядом и сел на колени, заворожённо уставившись на маленькое личико. — Как его зовут? — прошептал он, не отрывая взгляда от младенца. Затем перевёл глаза на мать, ожидая ответа. В голосе — трепет, в глазах — надежда. Женщина мягко улыбнулась, склонила голову набок и посмотрела на мужа, который в этот момент вошёл в комнату. Он подошёл, обнял её за плечи, и они вместе опустили взгляд на старшего сына. — Мы решили, что ты сам выберешь ему имя, — тихо сказал отец. Чонгук растерянно кивнул. Он задумался. Долго. Слишком долго — так, что тишина между ними начала звенеть. — Можно я потом скажу? — спросил он, виновато. Родители вновь кивнули, не торопя его. Они смотрели на двоих мальчиков, таких разных и одновременно таких родных. Ни тени чуждости — будто малыш всегда был частью их семьи. Он был только три месяца на этом свете, но уже занял всё пространство в их сердцах, залатал трещины, зашил старую боль. — Я ведь не смогу играть с ним в футбол, — вдруг сказал Чонгук, голос его дрогнул. Губы задрожали. Он отвёл глаза, будто стыдился своих мыслей, своих чувств. Мать тут же склонилась к нему и заключила в объятия, сжала так, будто хотела защитить от всего мира. — Он вырастет, малыш… И вы станете самыми лучшими напарниками. Я обещаю, — прошептала она ему в макушку. — Я хочу, чтобы весь мир узнал о нас, — сказал он вдруг, уже крепче, с ноткой мечты. С надеждой. С верой. Женщина провела рукой по его волосам, медленно, ласково, и вновь перевела взгляд на малыша. Тот лежал тихо, посапывая, и его маленькие глаза блуждали по потолку, будто он пытался понять, куда попал. Но он уже знал — он дома.

***

— Чонгук, посмотри за Тэхеном, — тихо попросила мать, поднимаясь с пола. Она редко просила о помощи. Даже скорее — никогда. Всегда старалась справляться сама, не вешая ни на кого лишнего. Особенно на Чонгука. Он был ребёнком, пусть и старшим. Она защищала его от лишней ответственности так, как могла. Но сейчас ей нужно было отлучиться — всего на несколько минут. Чонгук кивнул, не задавая вопросов. Он знал, что мама не оставила бы его с Тэхеном, если бы могла иначе. И вообще — он любил с ним быть. Тэхен был для него чем-то особенным, будто его личная игрушка, только живая. Смешной, розовощёкий, добрый. Брат. Они сидели на ковре, разбросанные игрушки заполняли пол, воздух, мысли. Чонгук показывал, как складывать кубики, терпеливо, наклоняя голову набок и объясняя: — Вот так. Смотри. Видишь? Тэхен внимательно следил за каждым его движением. Своими круглыми, полными детской сладости глазами он ловил каждый жест Чонгука. Иногда залезал к нему на руки, укладываясь на грудь, как котёнок, просто чтобы быть ближе. И тогда Чонгук смеялся — громко, искренне, от всей души. Он закидывал его поцелуями, щекотал, называл «Клубничкой». Щёки у Тэхена и правда были всё время розовые, как спелая ягода, тёплые, как солнечные лучи. Он был как лето в доме, где до него долго была зима. Но в последнее время Чонгуку становилось… одиноко. Он подрос. Восемь лет. Ему хотелось друзей. Настоящих. С которыми можно было бы гонять мяч, строить шалаши, придумывать тайные коды. Но в школе и во дворе никто не подходил. Его называли слишком правильным, скучным, маменькиным сынком. Он был «не такой». А он просто был добрый. Просто был слишком ласковый. И дружба у него длилась день-два. Неделя — это уже подвиг. Так что он возвращался к Тэхену. Потому что только Тэхен принимал его без условий. В тот день всё изменилось. Мать держала малыша на руках, подбрасывала в воздух и пыталась, как обычно, учить говорить. — Ма-ма. Скажи: ма-ма. Мужчина рядом подсказывал: — Па-па. Ну-ка, давай. Но Тэхен, как всегда, повернулся к Чонгуку. Посмотрел прямо ему в глаза. И произнёс: — Чон-гук. Комната замерла. Мать застыла с открытым ртом, а отец в шоке выпрямился. А Чонгук… он молча смотрел на Тэхена, потом на родителей, и вдруг, не выдержав, закричал от счастья, захлопал в ладоши, подбежал и вырвал брата из маминых рук. Он кружился с ним, смеялся, прижимал к себе, не в силах сдержать слёзы. Он был первым. Первым словом. Первым любимым человеком. Он — значил. С того дня имя «Чонгук» звучало в доме постоянно. Сначала с лепетом, потом с требованием, потом — просто потому что. Потому что Тэхен не знал покоя, пока не увидит своего брата. И Чонгук стал его всем. Тэхен уже первые шаги делал, заставляя всех пищать от радости. С тех пор мать прятала все острые предметы высоко, потому что Тэхен начал залазить на стулья. В доме прятали все конфеты куда подальше, а когда ему удавалось схватить одну, то сразу же забирали, а он пускал слезы и бежал к брату, который, к слову, доставал ему конфеты и, ломая маленькими кусочками, угощал его.

***

Он начал ходить. Неуверенно, смешно, но уверенно — прямо в сердца всех, кто был рядом. И с тех пор дом изменился: острые предметы убирались выше, двери закрывались, конфеты прятались подальше. Но Тэхен умел добиваться своего — стоило ему заплакать, и он несся к Чонгуку, как к последней инстанции. И Чонгук, конечно, доставал ему конфету. Ломал её на крошки, аккуратно клал в ладошку, и смотрел, как Тэхен ест, улыбаясь сквозь слёзы. Он всё делал для него.

***

Чонгуку девять. Его день рождения. Он задувает свечи, держа Тэхена на руках, и первым делом угощает не себя, а его — с ложки тортом, наливает сок в бутылочку, и только потом пробует сам. И пока все вокруг смеются и говорят тосты, он всё равно поглядывает на младшего. — Не подавился? — Вкусно? Тэхен уже уверенно бегает за ним. Повторяет каждый шаг, помогает убирать игрушки, тянет тарелки на кухню. Он рядом всегда. А когда Чонгук уходит в школу — дом будто замирает. Тэхен молчит. Не бегает. Не плачет. Просто сидит и смотрит мультики, иногда посматривая на входную дверь. А когда брат возвращается — он будто оживает. Хватает игрушки, бежит к нему, обнимает крепко-крепко и только потом зовёт: — Играть! Он стал засыпать только с ним. Уткнувшись в грудь, обнимая за шею, шепча что-то невнятное. И Чонгук… уже не справляется. Он ребёнок. Он хочет побыть один. Хочет поиграть в планшет, сделать уроки в тишине, не таскать на себе Тэхена, не чувствовать за него ответственность. Но он не может отказать. Он садится за математику только когда Тэхен спит. Устаёт. Оценки падают. Родители видят. Пытаются помочь — нанимают няню. Но Тэхен кричит. Плачет. Не подпускает к себе никого. Зовёт брата. И Чонгук снова не может не прийти.

***

Летом в их жизни появляются новые соседи. Сын — чуть старше Чонгука. Общительный, весёлый, не считает его «слишком правильным». Они сразу находят общий язык. И впервые Чонгук чувствует: вот она — дружба. Он пропадает на улице. Возвращается загорелый, уставший, весёлый. И впервые — не спешит сразу к Тэхену. А тот сидит у окна. Маленькие ручки лежат на подоконнике. Глазки наполняются слезами. Он не понимает. Почему брат теперь там? Почему не здесь? Почему с другим? В один из вечеров ребята играют во дворе. Мяч летит, смех раздаётся, крики, радость. А Тэхен… сидит в окне. Молча. Не двигаясь. Только ресницы дрожат. Только плечи подрагивают. Он плачет, но по-другому — не как раньше. Тихо. Внутри. Он ждал, терпел. Но однажды не выдержал. Подбежал к брату, цепляясь за рубашку: — Не уходи… пожалуйста… останься со мной… А Чонгук — злой, уставший, раздражённый. — Да сколько можно! — выкрикнул он. — Отстань! Мне надоело, понял? Я не твоя игрушка! И ушёл. Не обернувшись. Не думая. Просто ушёл, оставив Тэхена на крыльце. Один на один со слезами. С тех пор Тэхен больше не просил. Не тянул за руку. Не звал. Он просто наблюдал. Из окна. Из-за двери. С края комнаты. Он как будто понял: больше нельзя. Что-то внутри него замолчало.

***

— Чонгук-и, давай к нам, — позвал от ворот один из друзей. Он стоял, опершись на велосипед, за спиной маячили ещё двое. Громкие, уверенные, свободные. Не такие, как он. — Дети, вы куда? — донёсся голос матери, когда Чонгук сделал шаг к ним. — На озеро, — крикнул блондин, не оборачиваясь. — Осторожнее там, и не сидите долго, — напомнила женщина, уже возвращаясь в дом. Ребята кивнули на бегу, и один из них сразу схватил Чонгука за локоть, втянув его в круг. Шли быстро, разговаривали громко, перебивая друг друга. Они смеялись, толкались, шутили, а Чонгук будто догонял. Не по шагам — по настроению. На озере уже почти не видно было берегов — солнце село, и вода стала чёрной. Они сидели на траве, пинали гальку в темноту, переговаривались о всякой ерунде. — Я не хочу домой, — вдруг пробормотал Чонгук, когда кто-то предложил возвращаться. — Но уже девять вечера… — напомнил Хосок. — Ой, слышь ты, — перебил Чимин. — Маменькин сынок. Хочешь — вали. Только не ной. Он фыркнул и откинул с лица волосы, глядя на Чонгука с вызовом. — Мне вот не хватает адреналина, — бросил он, пнув камень в сторону озера. — А… адреналина? — переспросил Чонгук, сбитый с толку. — Ты не знаешь, что это? — с усмешкой спросил Чимин, подняв брови. — Я знаю… просто… зачем? — Есть идея, — подал голос Юнги, до этого молча сидевший под деревом. — Здесь рядом есть магазинчик, — продолжил он. — У деда. Он почти слепой, даже если под носом что украдёшь — не поймёт. Чимин ухмыльнулся и дал Юнги «пять». Чонгук почувствовал, как сердце ударилось о грудную клетку чуть сильнее. — Объясни, — буркнул он, будто не веря в то, что слышит. — Ты когда-нибудь воровал? — вопросил Хосок, глядя прямо в него. Молчание. Только насекомые шумели где-то в высокой траве. — Нет, — тихо ответил Чонгук. — Ну вот и попробуешь, — ухмыльнулся Юнги. — Или останешься маленьким плаксой, которому братик конфеты приносит, — добавил Чимин, уже вставая. Сердце стучало в ушах. Лицо жгло, будто его ударили. Они шли вперёд — легко, без страха. А он стоял. Ощущение, будто земля под ногами треснула — и куда бы он ни шагнул, всё будет неправильно. В голове всплывает: Тэхен, в пижаме, с подушкой в обнимку у окна. Ждёт. Как всегда. Но он не разворачивается. Делает шаг. Потом второй. И идёт за ними — туда, где уже нет ничего детского, где после грани назад не вернуться.

***

— Я не буду этого делать! Это же… это же плохо! — вырывается у Чонгука, когда они подошли к магазину. Его голос дрожит, хоть он и старается казаться уверенным. — Меня родители убьют, если узнают. — Никто ничего не узнает, не ссы, — фыркает Чимин и толкает его плечом. — Просто смотри, как делаем мы с Юнги, и повторяй. Чонгук сглатывает, не в силах отвести взгляда от старой двери магазина, за которой, казалось, воздух станет другим. Он кивает — неуверенно, будто от него этого ждут. И заходит вместе с ними. Ребята сразу рассредоточились, как по плану: Хосок — к кассе, загружать в голову кассиру бессмысленный поток слов, улыбок и вопросов. Чимин тянет Чонгука за собой в отдел сладостей. Юнги… куда-то исчезает. Он где-то рядом. Дежурит. Смотрит. Страх накрывает Чонгука второй волной. Внутри пахнет пылью, старым деревом и конфетами. На потолке — ни одной камеры. За кассой — старый дед, еле живущий, с усталым лицом, которому Хосок уже вовсю выебал мозги, кивая, смеясь, делая вид, что что-то выбирает. А Чонгук замирает в проходе. Глаза его расширяются, когда он видит, как Чимин, спокойно и без тени страха, пихает батончики себе за пояс. Время будто замедляется. У Чонгука трясутся пальцы. Он оглядывается — никого. Сердце гремит в груди, как барабан. Горло сдавливает так, что становится трудно дышать. Оно не так должно было быть. Это ведь просто игра? Или проверка? Почему все действуют, будто это нормально? Он стоит, вцепившись в полку, не в силах пошевелиться. Мысленно видит лица родителей. Как мама, узнав, отводит взгляд. Как отец молчит — хуже любого крика. Он хватает Чимина за локоть, с силой, и почти шепчет, прерывая дыхание: — Хватит… пожалуйста… Голос надламывается. Чимин оборачивается. Его глаза — блестящие, живые, почти весёлые. Он кивает, будто хочет его успокоить: — Ладно, иди вперёд. Я пойду позади, чтобы нас не видно было. Всё нормально, Кук. Всё хорошо. Но ничего не хорошо. Ноги ватные. Во рту пересохло. Чонгук поворачивается к выходу. Делает шаг. Потом ещё один. Он не смотрит по сторонам. Просто хочет выбраться. Мужчина за кассой даже не поворачивается — слушает, как Хосок рассказывает ему что-то, выдавливая уже слёзы, а не смех. Чонгук проходит мимо него, будто в бреду. На улице — душный воздух и темное небо. Он выходит первый. Спиной ощущает: за ним — Чимин. Он не знает, вынес тот батончики или нет. Он просто идёт. Молча. И впервые в жизни ему хочется не домой… а исчезнуть. Мальчики останавливаются на детской площадке. — О чём ты с ней базарил? — Юнги смеётся так, будто сейчас сдохнет. — Рассказал, как мой папа изменял маме при мне, — спокойно кидает Хосок, как будто обсуждает погоду. У Чонгука от этих слов внутри что-то проваливается. Волосы будто шевелятся. Юнги задыхается от хохота, падает на землю, обхватив живот. — ЧИМИН, БЛЯТЬ! — орёт Хосок, когда блондин выглядывает из-за спины Чонгука. — У тебя чё, стояк на Чонгука? Чонгук резко оборачивается, как и все остальные. На штанах Чимина — выпуклость. И теперь это замечают все. Юнги уже не смеётся — он орёт, катаясь по земле. Чонгук не сдерживает улыбку, но внутри сжимается — от ситуации, от абсурдности, от своего места во всём этом. — Кто это жрать будет? — Хосок показывает на украденные батончики, которые Чимин доставал из штанов. — Я — точно не буду, — прохрипел Юнги, вставая, всё ещё смеясь. Чонгук подаёт ему руку, помогает подняться. Юнги стряхивает с себя пыль и уже спокойнее смотрит на него: — Ну, как тебе? — Глаза Чонгука блестят. Он выдыхает. — Это… это и есть тот самый адреналин? — медленно поднимает руку. Она всё ещё подрагивает. Он не в состоянии это контролировать. — Это первый раз. Потом привыкнешь, — хлопает его по плечу Чимин. — П-привыкну? — Чонгук качает головой, почти в ужасе. Глаза его становятся ещё больше. Он хочет сказать «никогда больше», но рта не хватает. Ребята переглядываются и начинают смеяться. Ночь. Чонгук лежит на кровати, уставившись в потолок. Под веками — повторяется, как заезженная плёнка, та сцена в магазине. Слова Чимина. Смех. Батончики в кармане. Дедушка. Что-то внутри него не даёт уснуть. Тяжело. Противно. Стыдно. Он чувствует себя грязным. Он ищет удобную позу, ворочается, давится подушкой. Засыпает только под утро, когда за окном уже начинает светать. Утро. Просыпается будто в коме. Телом двигает через силу. Глаза не открываются. Ванна. Холодная вода. Лёгкая злость на себя, на них, на всё. Форма лежит на стуле, аккуратно сложенная мамой. Он надевает её почти механически. Слышит детский голос из гостиной. Спускается, ещё не до конца проснувшийся. Тэхен. Сидит у телевизора, смотрит мультики, обняв плюшевую игрушку. Что-то внутри Чонгука сжимается. Он идёт к нему. Автоматически. Мягко. — Клубничка, — шепчет, подходя, и берёт младшего брата на руки. Тот улыбается. Крепко его обнимает, как всегда. Но потом вдруг отстраняется: — Поставь, я мультик смотрю… Чонгук замирает. Не понимает. Медленно ставит Тэхена обратно. Тот не смотрит на него, просто продолжает смотреть экран. Что-то мелкое, но острое кольнуло в груди. Чонгук разворачивается и молча идёт на кухню. Садится за стол. У него вдруг нет аппетита. А внутри всё ещё будто жжёт. От батончика, который он всё-таки взял. Но он повторил. Не раз. Не два. А множество.

***

Десять лет. На день рождения ему дарят щенка. Маленький, тёплый комочек. Он даже улыбается — впервые за долгое время. Но на следующий день снова исчезает на улице. В школе он всё чаще дерётся. Бьёт одноклассников. Один назвал его вором — и Чонгук ударил так, что у того пошла кровь из носа. Родители в ярости. Его запирают в комнате на неделю. Пытаются вбить в голову, что «так нельзя». Но Чонгук не чувствует вины. Он не жалеет. Щенок скребётся за дверью, пищит. Он не открывает. — Они меня не понимают, — шепчет он себе. На улице понимают. Там он — не изгой. Там его уважают за силу, за смелость. Его друзья тоже получили по голове. Но они знали: это будет последний раз. Ночь. Чонгук молча достаёт учебники из рюкзака. Заменяет их одеждой, фонариком, коробкой печенья. Ждёт, пока в доме утихнет всё. Медленно выходит из комнаты. Спускается вниз по лестнице, едва дыша. Нога наступает на игрушку щенка. Она издаёт громкий звук. Сердце замирает. Он вжимается в стену. Тишина. Никто не проснулся. Он открывает дверь. Закрывает её за собой навсегда. Фонтанчик. Там они договорились встретиться. Темно. Мокро. Холодно. Они идут к тем самым людям. Туда, где им говорят: «Хорошо дерёшься». Где за наглость не наказывают, а хлопают по плечу. — Нам долго идти, — бурчит Хосок. Останавливается. Срывает рюкзак с плеча, пинает его ногой. — Может, вернёмся? — Слышь, домашняя тряпка! — срывается Чимин, — хочешь терпеть это дерьмо дальше?! — толкает его в грудь. — Хочешь видеть, как твой батя трахается с сестрой твоей матери?! — хватает его рюкзак, бросает обратно в него. — Иди домой. Прикрывай своего «папочку». Хосок молчит. Губы дрожат. Он опускает голову. — Ты всегда так, — бросает Юнги. — Каждый раз убегаешь. Идут дальше. Медленно, будто давая шанс передумать. Но никто не оборачивается. Только Чонгук вдруг замирает, поворачивает голову. Хосок идёт в другую сторону. Один. Что-то сжимается внутри. Он разворачивается всем телом: — Хосок, ты нам нужен. Всегда. Пауза. Хосок замирает. Глаза поднимаются. Он не двигается. Потом — крошечный шаг вперёд. Потом ещё. Бежит. Схлипнув, врывается обратно в стаю. Он больше не один. Все идут медленно. Не спеша. И никто уже не говорит «давайте вернёмся». Потому что назад им дороги нет. Добравшись до нужного места, Юнги кинул на остальных короткий взгляд. Кивки были получены. Он резко постучал в дверь — громко, не по-детски. — Кто там ещё в такой час, мать вашу? — донеслось изнутри сквозь глухую стену. — Это мы, малявки! — выпалил вдруг Чимин. Хор сдержанных, раздражённых вздохов пронёсся по группе. Все закатили глаза, но Чимин только усмехнулся. — Чего вы? — фыркнул он. — Они же так нас зовут. А вы тут корчите из себя серьёзных. Юнги уже занёс руку, чтобы врезать ему по затылку, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял парень лет двадцати, с суровым взглядом и недоверием на лице. — Вы что тут забыли посреди ночи? — прищурился он, затем отступил в сторону. — Ладно. Заходите. Парни молча проскользнули внутрь. Обувь скинули на ходу и рванули вглубь квартиры — туда, где тускло светился экран телефона. Второй парень оторвался от дисплея, приподнял бровь и широко ухмыльнулся. — А вот и мои малявки. Ну чё, согласны работать на меня? — его голос был ленивым, но в нём чувствовалось что-то опасное. Все кивнули. — Вот и отлично. Джин, накорми их и уложи. Завтра у нас дела. Он подмигнул им на прощание и исчез в другой комнате. Джин — высокий, спокойный, с уставшим лицом — бесшумно повёл детей на кухню. Каждому сделал по бутерброду. Потом, по очереди, отправил в ванную. Слово за слово не проронил. Молчаливый, почти призрачный. Но от него веяло чем-то… надёжным. Троих он уложил в одной комнате. Для Чимина и Хосока приоткрыл другую, чуть меньше. — Завтра переезжаем, — сказал он, заметив их тревожные взгляды. — Там будет уютнее. Но если вам некомфортно — можете вернуться к остальным. Я постелю вам на полу. Они поспешно закивали, почти синхронно, и выдавили из себя благодарные улыбки. Ночь выдалась тяжёлой. Чонгук долго ворочался. Ком в горле мешал дышать. Он стирал слёзы тыльной стороной ладони, боялся, что кто-то увидит. Душа ломилась наружу, хотела обратно домой. К щенку. К Тэхену. Чимин метался под одеялом. Ему снились кошмары. Он стонал и вздрагивал. Юнги лежал, уставившись в потолок. Глаза не закрывались до самого утра. Он думал. Слишком много думал. А вот Хосок уснул, едва коснувшись подушки. Он вырубился от усталости — но даже сквозь сон было видно: ему плохо. Лицо раскраснелось, дыхание стало тяжёлым. Под утро он проснулся первым. Слабость ломала тело, нос забит, кашель душил. Он попытался снова уснуть, но не смог. Пошёл, еле передвигая ноги, в гостиную. Там его перехватил Джин. Усадил на диван, укрыл пледом. Вручил кружку с чаем, включил телевизор. Когда Хосок сосредоточился на мультфильме — единственное, что заставило его хоть на секунду отвлечься, — Джин вышел. Он шёл в аптеку. Теперь он отвечал за них. За всех. Сколько бы он ни уговаривал Намджуна оставить детей в покое — тот лишь усмехался. Дети теперь были частью сделки. Хотел он того или нет. Джин тысячу раз проклял тот день, когда повёз Намджуна в тот район — показать элитные дома, которые можно было бы обчистить. Он не знал, что всё пойдет к чертям именно из-за пустяка: продавщица из соседнего магазинчика, у которого они припарковались, вдруг подошла и спросила, не видели ли они мелких воришек, пробежавших мимо. Конечно, они соврали. Хотя всего пару минут назад наблюдали, как из соседнего двора, запыхавшись, выскочили мальчишки и исчезли в переулке. Джун молча смотрел вслед детям — и сразу понял, что перед ним не просто очередные уличные щенки. Это был шанс. Возможность. И в его изломанном сознании тут же созрел план. Он велел водителю поехать следом за пацанами. Настигли их за углом. Джун подошёл первым и сказал то, что дети, с голодными глазами и сбитыми коленями, ждали услышать всю свою жизнь. Предложение, от которого ни один из них не отказался. Они даже не поняли, что в этот момент подписали себе приговор. Так и началась их история. Джин до сих пор помнит, как у них загорелись глаза, когда Намджун предложил ограбить старуху, которая в тот момент ковырялась в огороде возле своего богатого, ухоженного дома. Слишком просто. Слишком быстро. Один мальчишка встал у двери. Второй следил за старухой из-за забора. Остальные — в доме, рылись по ящикам, пока не нашли целую пачку купюр. Ушли незаметно. Никто не заплакал. Никто даже не дрогнул. Они ждали их за переулком. Волновались. За детей — не за себя. Им бы ничего не сделали. А вот Джуну с Джином — срок светил. Им уже было по пятнадцать. Но когда мальчишки выбежали, сияя и торжествуя, Джин понял: вот она, настоящая беда. Он видел в них себя. Того же возраста. С такими же глазами — в которых не осталось ни капли детства. Самое страшное было то, с какой радостью они приняли новое задание. Как игра. Как приключение. А Джин знал — это конец. Они всё ещё дети, но уже с головой в грязи, из которой выбраться почти невозможно. Он пытался их уберечь. Хоть как-то. Но он не мог остановить Намджуна. Не мог идти против друга. А друг считал их «удобным ресурсом» — послушным, быстрым, голодным. И это было худшее. Они ещё не осознали, что сотворили, когда сами пришли к нему. Это был не выбор — это был слом. Момент, когда их детство кончилось. Когда надежда умерла. Когда дверь, в которую они постучались, навсегда закрыла путь обратно. Позже, вернувшись домой, Джин долго стоял в темноте у входа. В квартире стояла тишина. Он прошёл в гостиную — один из мальчиков спал на диване, укрывшись одеялом до самого носа. Выглядел почти спокойно. Почти как ребёнок. Почти. Стараясь не шуметь, он прошёл по коридору, заглянул в спальни. Остальные тоже спали. Кучно, в обнимку, словно пытались хоть как-то согреться. Джин тихо закрыл дверь. В своей комнате он не включал свет. Просто сел на кровать, опёрся локтями на колени и закрыл лицо руками. Завтра их ждал не только переезд за город. Завтра их ждала новая жизнь. Точка невозврата. И он чувствовал, что где-то в этой новой жизни они потеряются окончательно. Проснувшись от какого-то постороннего шума, Чонгук медленно открыл глаза. Вокруг было непривычно тихо. Потолок — чужой, запах — не домашний, и в груди всё сдавило, как будто сердце вдруг стало тяжёлым камнем. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять: это не сон. Он действительно не дома. Впервые в жизни он проснулся не в своей кровати. Тоска подступила сразу — быстрая, жгучая. Он сжал кулаки, но пальцы предательски дрожали. Оглядевшись, он встретился взглядом с Юнги. Тот молча лежал на боку, пристально наблюдая за ним, будто всё понял без слов. — Ты хочешь домой? — спросил Юнги спокойно, но в его голосе чувствовалась тревожная мягкость. — Нет, — тут же выдал Чонгук и резко покачал головой. Слишком быстро. Словно пытался убедить не его, а самого себя. — А ты? — Нет, — отрезал Юнги, уверенно, почти жестко. — Мне здесь лучше. Чонгук кивнул. Пусто. Он будто согласился — для вида. На самом же деле внутри всё кричало обратно: «Я хочу домой. Пожалуйста. Верните мне мою жизнь.» Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в тишине раздался голос снизу, с пола: — Чонгук? Он повернулся. Чимин лежал на спине, не двигаясь, и смотрел в потолок так, словно искал там ответы. — Мм? — Ты же понимаешь, что мы больше не сможем вернуться. Никогда. Сердце Чонгука на секунду остановилось. Он приподнялся на локтях. — В каком смысле? — Так что, если ты хочешь домой — уходи, — сказал Чимин с глухой усталостью в голосе. — Мы не от хорошей жизни сбежали, Чонгук. А ты — да. Ты просто поигрался в это. Поигрался — и хватит. Иди домой. Живи нормально. Без этого всего. Чонгук смотрел на него в оцепенении. Казалось, весь воздух в комнате стал густым, как вода, и им невозможно дышать. Он резко упал обратно на подушку, зажмурился. Глаза жгло, будто на них насыпали песка. «Я правда хочу домой…» — пронеслось в голове, и от этого стало только хуже. — П…правда? — его голос дрожал. Он пытался говорить спокойно, но звучал как сломленный ребёнок. Ему вспомнилась Клубничка — его Тэхен. Вспомнилось, как мама пекла яблочный пирог, как пахли простыни после стирки. Вспомнилось, как папа обнимал его крепко, так, что ничего плохого в мире не могло случиться. — Да, Чонгук, — сказал Юнги уже мягче. — Не делай этого ради нас. — Пойдёмте вместе? — с надеждой спросил он, поднявшись и глядя на них в темноте, как будто просил о спасении. — Нам некуда идти, — с горечью усмехнулся Чимин. — Нас никто не ждёт. Никто не любит. — Что? — вскинулся Чонгук, захлебнувшись в отчаянии. — Я вас люблю! — И мы тебя любим, — тихо улыбнулся Юнги. — Но ты должен подумать о себе. Только о себе, Чонгук. Ты ещё можешь выбраться. Мы — нет. Эти слова будто приговор. Безжалостный. Тихий. Конечный. Чонгук опустил голову. В груди что-то оборвалось. Он чувствовал, как начинает медленно, по капле, утекать тепло, надежда, свет. Они были его друзьями. Его миром. А теперь… теперь он больше не знал, кто он и где его дом.

***

— Намджун, Чонгук домой пойдёт, — неожиданно бросает Чимин. Его голос ровный, но за спокойствием чувствуется тревога. За столом наступает тишина. Даже ложки замирают в воздухе. Намджун медленно поворачивает голову. Жует, прожёвывает, не сводит с него взгляда. Затем улыбается. Холодно. — Кто сказал? — наклоняет голову набок, будто изучая насекомое. — Он хочет домой, — Чимин тоже улыбается, слишком широко, слишком неестественно. — Пусть идёт. Пожалуйста. Намджун бросает взгляд на Чонгука, тот сидит, опустив плечи, и не поднимает глаза. И вдруг — смех. Громкий, хлесткий, словно пощёчина. — Да ради Бога, — кивает он, всё ещё ухмыляясь. — Пусть идёт. Бегом в родительское тепло, — он щёлкает пальцами, — кто следующий? — Ну что ж, все наелись? — вмешивается Джин, подходя к детям со спины и тем самым спасая ситуацию. — Убираем посуду и вниз, к машине. Дети вскакивают, будто по команде, быстро собирают тарелки, не оглядываются. Они уходят. Один за другим. Молча. Садятся в машину. Остаётся только Чонгук. Стоит рядом с Намджуном, словно прикованный. — Бросаешь их? — спокойно, без эмоций. Ни взгляда, ни движения. Только слова, как яд. — Ты знаешь, как это — терять друга? Чонгук молчит. Смотрит на отъезжающую машину. Плечи его сотрясаются. Пальцы дрожат. — Что? — переспрашивает он глухо. — Ты — предатель, Чонгук, — спокойно говорит Намджун и усмехается. — Своих сдал. Как ты мог? — Нет… нет… — срывается Чонгук. Голос рвётся, в нём паника. — Я не хочу домой! — по щекам катятся слёзы. Он хватает его за руку. — Я хочу к ним! К братикам! Пожалуйста! Я… я не могу без них… — Уверен? — прищуривается тот, наблюдая за ним с явным наслаждением. — Да! Они — моё всё! — отвечает быстро, с отчаянием. Намджун пожимает плечами, будто это ничего не значит. Победа — у него в руках. — Ладно, — тихо говорит он, и в голосе скользит насмешка. — Как скажешь. Он достаёт телефон, медленно листает список контактов. Палец останавливается на имени. Он нажимает. — Соджун? — его голос ленивый, довольный. — Возвращайся. Мелкий захлёбывается без них. Он отключает звонок и смотрит на Чонгука — маленького, дрожащего, разбитого. — А теперь запомни, малыш, — говорит он, наклоняясь ближе, — ты уже не вернёшься. Никто из вас. Вы теперь мои. И если хоть один захочет уйти — я сделаю так, что пожалеете все.

***

— Итак, — раздаётся грубый голос. Он режет тишину, как нож. — Родители… Точнее, родители Чонгука и… Хосока, — мужчина хмурится, вглядываясь в распечатки в своих руках. Он неспешно ходит из угла в угол, раз за разом бросая взгляды на подростков. Те молчат. Смотрят в пол, словно оттуда есть шанс провалиться под землю. — У тебя, значит, никого? — он останавливается, глядя на блондина. Тот мотает головой. — Понял, — коротко отвечает он и переводит взгляд на Юнги. — А у тебя только мама и сестра? Юнги не отвечает сразу. Глаза опущены. Плечи напряжены. — Уже нет, — тихо, почти шёпотом. — Как это — нет? — резко встревает Намджун. — Ты же другое говорил. С кем тогда жил в таком доме? Юнги сжимает кулаки. — С отцом. — Ты говорил, что у тебя нет отца. И что живёшь с мамой и сестрой, — в голосе Намджуна нет удивления. Только сухой интерес. — Я соврал, — признаётся Юнги. Его голос дрожит, — мама умерла давно… а сестру… убил он. В комнате становится слишком тихо. Даже дыхание слышно. — Всё, хватит, — вмешивается Соджун, быстро подойдя ближе, — не продолжай. Он бросает папку с бумагами на стол. — Вот так теперь вас будут называть, — говорит он спокойно. — Как только исполнится шестнадцать — получите паспорта. Легавые меня не тронут, я с ними на связи. Так что можете расслабиться. Он улыбается. Словно не говорил только что про вымышленные имена и мёртвых родителей. — Добро пожаловать домой, — и, не оглядываясь, выходит из комнаты. Намджун берёт бумаги. Перелистывает. Лист за листом. — Хотите знать, как вас теперь будут называть в нашем кругу? — смотрит поверх листов. Мальчики кивают. Им интересно. Им страшно. Они не знают, чего ждать. Но это уже не имеет значения. Обратного пути нет. Их имена — больше не их. — Чимин… теперь ты — Хару. Тот улыбается. Чуть. Ему это кажется красивым. Спокойным. Как будто имя способно что-то исправить. Намджун открывает рот, чтобы продолжить, но его перебивает сдержанный смешок. — Что, Хосок? — прищуривается он, взглянув на него. — Извините, просто… — он давится смехом, — просто немного смешн… — Хосок теперь Блу, — отрезает Намджун. — Кто я, блядь? — вскакивает тот. Его глаза округлены. — Схавал, голубой? — язвит Чимин, не оборачиваясь, показывая средний палец. Кто-то хмыкает, не выдержав. — Сам ты, — огрызается Хосок, не зная, куда деть руки. — Юнги, — поворачивается к нему Намджун, — ты — Мрамор. — Бляяять… — выдыхает тот, прикрывая лицо ладонью. — Тебе подходит, — ухмыляется Чимин, — ты вечно с каменной рожей сидишь. Они смеются. Нервно. Пусто. Только один остаётся неподвижным. Сидит в центре. Руки на коленях. Глаза в пол. — Чонгук, — зовёт Намджун. Он медленно поднимает взгляд. В глазах пустота. Тишина. — Тебя зовут Дэвил. Он не отвечает. Лишь кивает. Никто не знает, насколько точно ему это подходит. Даже он сам. Спустя некоторое время мальчики переместились в общую комнату. — Мин Мрамор, — вдруг заливается смехом блондин, растянувшийся на полу. Его плечи вздрагивают от собственного хохота. — Звучит дорого. — Как тонко, — морщится Юнги, запуская в него подушкой. В который раз. Безрезультатно. — Че ты выкручиваешься? — сквозь смех выдыхает он. — Вон, — кивает на Хосока, — вообще лгбт сидит. И ничего, молчит. Юнги усмехается. Молча ждет, что Хосок сейчас вспыхнет, как обычно. Ответит, укусит. Но тот не двигается. Он сидит, уставившись в одну точку. Как будто не здесь. Как будто внутри него что-то рушится, медленно, но навсегда. — О чем думаешь? — спрашивает Юнги, наконец. — Они знают о нас всё, — тихо говорит Хосок. Почти беззвучно. Юнги кивает. Медленно. Он и сам это чувствует. Здесь ничего не скрыть. Ни боли. Ни страха. Ни прошлого. — Расскажите мне всё, — вдруг произносит Чонгук. Его голос ровный, но в глазах — что-то острое. — Я… Я ничего не знал о вас. И в этот момент будто кто-то выключает свет. Чимин, обычно взрывоопасный и язвительный, резко гаснет. Его лицо становится пустым, как затоптанный пепел. Комната холодеет. Он делает глубокий вдох. Долгий. Готовится. — Мои родители… — начинает он, и голос дрожит, как нитка под огнем. — Они всегда были бедны. Настолько, что иногда не было денег даже на хлеб. И я… Я воровал. Чтобы просто поесть. Я был маленький. Очень. Он смотрит в пол. Там безопаснее. — Потом… появился дед. Отец моего отца. Они не общались десять лет. Но тот вдруг объявился. Позвал родителей к себе, в Штаты. Сказал, поможет, устроит. Работа, жилье… надежда. Он сглатывает. Губы трясутся. — Я остался. С тетей. Маминой сестрой. Она… она была богатой. И бесплодной. Родители обещали вернуться за мной. Но не вернулись. Тишина в комнате становится почти физической. — Сначала всё было хорошо. Она любила меня. Говорила, что я — подарок. А потом… появился он. Его пальцы сжимаются в кулак. Ногти врезаются в кожу. — Её муж. Он меня… бил. За всё. За взгляд. За слово. За то, что я дышал громко. Я жаловался ей. Она жалела. Обнимала. Ночами читала сказки. Но всё равно… ничего не менялось. Чимин делает паузу. Молчит долго. А потом говорит: — Однажды… он избил меня так, что она не могла оттереть с меня кровь. Я был весь в ней. И тогда они поссорились. Он ударил её тоже. Он смотрит в потолок. Сухо. Как будто это не про него. Как будто это старый, заезженный фильм. — Я… не хочу, чтобы ей было больно из-за меня, — заканчивает он и пожимает плечами. Словно не знает, зачем вообще рассказал. В комнате становится тихо до звона. Чонгук сглатывает. Его губы приоткрыты. Глаза пустые. Он никогда не слышал ничего подобного. В его мире не было таких историй. Он чувствует, как мир, в котором он жил, разваливается. Медленно. Глухо. И больно. — Ну а насчёт меня ты услышал, — тихо говорит Юнги, глядя в пол. Пальцы теребят край толстовки. Он будто проваливается назад, в то время, о котором не хотел вспоминать. — Харин… Она была единственной, кто могла хоть как-то остановить отца. Он вытворял такое, что… просто не укладывается в голове. Приводил домой женщин. Занимался с ними этим прямо при мне. Как будто меня не существует. Харин тогда училась — и он ждал, пока она уйдёт. Он делает паузу. Вдох. — В один такой день… я услышал, как они ругались. Кричали друг на друга, будто последние враги. Мне стало страшно. Я разрыдался. Харин сорвалась ко мне на второй этаж. Она хотела меня успокоить, прижать к себе, как всегда. А он пошёл следом. Голос дрожит, но Юнги не останавливается. — Она просила его не идти за ней. Говорила, что мне страшно, что ей нужно побыть со мной. А ему было насрать. Он не остановился. Кричал, матерился… И когда она обернулась, он толкнул её. Я видел. Своими глазами. Она не оступилась, как потом сказали. Он сам это сделал. А потом она упала. Просто покатилась по лестнице, как сломанная кукла. Он замолкает. Глаза стеклянные. Впервые за три года он вспоминает всё в деталях. — Но… — Чонгук морщит лоб, — мой отец дружил с твоим. Я это помню. Юнги кивает. Медленно, будто с трудом удерживает голову. — После смерти Харин он… стал другим. Словно проснулся. Нашёл работу, поднялся. Мы переехали. Жили в вашем районе. Всё выглядело нормально. Но я всё равно его ненавидел. Потому что слишком поздно. Потому что уже не вернуть. — Почему он сделал это? — спрашивает Хосок. Его голос тихий, почти неслышный. — Потому что… — Юнги сглатывает. — Потому что я виноват в смерти мамы. Она умерла, когда рожала меня. Если бы меня не было, она бы жила. А Харин просто защищала меня, потому что чувствовала, что должна. И теперь её нет тоже. — Это бред, — резко говорит Чимин. — Ты был в животе. Ты не просил, чтобы тебя рожали. — Он прав, — поддерживает Хосок. — Ты не виноват, Юнги. Тот криво улыбается. Как будто благодарен, но не верит. Молчание висит в воздухе. Пока Чонгук вдруг не оборачивается к Хосоку. — А ты, Хосок? — спрашивает он. — Что с тобой? — Я просто… сбежал, — хмурится тот, отводя взгляд. — Всё не так серьёзно. — Не ври, — вмешивается Чимин, надувая губы. — Я был у тебя дома. Я видел, как твой отец тебя избил. Прямо при мне! — Он не бил меня! — резко встаёт Хосок. Глаза горят. — Не выдумывай! — Не выдумывай? — тоже поднимается Чимин. — Ты сам просил меня никому не говорить! А теперь отрицаешь?! — Потому что это было между нами! — Хосок подходит к нему вплотную. — А хули ты от них это скрываешь?! — толкает его Чимин в грудь. — Думаешь, ты один такой? — Вы всегда ссоритесь! — восклицает Чонгук, ударяя себя по лбу. — Постоянно! Хотя на самом деле самый тупой здесь — я. — Эй, ты что! — не сдерживается Чимин, резко пинает его в бедро. — Не неси чушь, Дэвил. Ты не тупой, понял? Он усаживается обратно, всё ещё злой, но уже улыбается. И глядя на него, остальные медленно выдыхают. Комната снова становится чуть теплее. Мальчики, будто устав от тяжёлых тем, постепенно возвращаются к привычной болтовне. Кто-то вспоминает неловкие ситуации из школы, кто-то жалуется на еду в столовой, кто-то всерьёз спорит о том, кто бы победил в драке — медведь или крокодил. Смех снова наполняет комнату, но Чонгук остаётся в стороне. Он сидит, уставившись в пол, и всё больше тонет в собственных мыслях. Внутри — глухая пустота и ощущение, будто он вообще не должен быть здесь. Они — все прошли через что-то настоящее, выжили, озлобились, выросли слишком рано. А он? Просто мальчишка, который сбежал из дома, потому что было скучно. Он чувствует себя никчемным. Слишком наивным. Слишком чистым для этого места. И виноватым. Потому что чистый. И слишком поздно, чтобы вернуться обратно.

***

В дверь стучат. Появляется Джин. Сдержанный, как всегда, но в его голосе слышится некая спешка: — Новое задание. Мальчики нехотя встают, кто-то тянется, кто-то на ходу надевает куртку. — Дэвил, — раздаётся голос сзади. Он оборачивается. Это Намджун. Смотрит на него спокойно, просто по-взрослому. — С днём рождения, — говорит он. Подходит ближе и крепко прижимает к себе. — С сегодняшнего дня ты можешь навещать свою семью. Чонгук замирает в его объятиях. Сердце будто рвётся из груди. Он не знал, что ждал этих слов. Но теперь… они как будто снова дают ему право быть кем-то. Дэвилу шестнадцать.

***