В твоей песне нет правды

      Во мне бьется жар. Он скопился у меня в груди, пустив свои нити по всем конечностям. Нет, весь жар — это мои вены и артерии. Я чувствую как туманно, но изматывающе вспыхивает каждый участок мозга. Это похоже на вспышки на солнце. Наверное, если вытащить мозг, то это будет выглядеть красиво. Вытащить мозг… Прошу! Вытащите мозг!       Уже сутки я сижу в ванной, а Харуки не отходит от меня. Рицка сидит за порогом и беспомощно смотрит, он не может коснуться меня и помочь. Сколько я уже низвергнул в унитаз, откуда во мне столько?! Как болит голова, как мучает этот фантомный жар! Он требует, требует, требует, чтобы его удовлетворили, затушили дали «обезболивающее», от которого с позволения врачей мы решили отказаться. Нет, не надо было этого делать. Как хорошо быть счастливым, без нужды, выворачивающей наизнанку.       Я снова наклоняюсь над унитазом. Чай с имбирем, который должен был мне помочь, но нет, он тоже покинул меня. Покинули меня и Харуки с Рицкой! Я ненавижу их!       — Мафую, расслабься. Давай умоемся, станет легче, — голос какой заботливый!       — Мафую, я принесу тебе воды, — Рицка подорвался.       — Дайте, дайте мне их, — я хочу плакать. Мне настолько плохо, что расшибиться головой о раковину кажется не таким уж и плохим исходом.       Я просил их об этом уже давно, каждый раз, когда казалось, что еще мгновение и я упаду в мучительный и обморок, полный пекла и свинца. Они не понимали, или прикидывались, но когда я рявкнул: «белые длинные!» — стали уговаривать, сюсюкать, как с ребенком. Но не дали мне того, что действительно могло бы помочь мне.       Зачем я согласился на это, мне казалось, что это будет легко, я стану свободным естественно счастливым за просто так. Но цена слишком большая, лучше бы я был просто счастливым, и неважно, каким способом.       Я молил их прекратить. Когда их раскаленные пальцы касались моих плеч и запястий, то пытался драться. Они не слушали, не понимали, смотрели притворно-жалобными взглядами, но не делали ничего из того, что могло бы мне помочь.       Умываясь, я кинул взгляд на зеркало: все капилляры в глазах полопались, мой взгляд не только дикий, но и также пропитан тем жаром, что пульсирует в разных концах тела. В сумраке — от света мне становилось хуже — я рассмотрел свою бледность, я был как покойник. Что-то во мне умирало.       Я лег на пол, он холодный, недолго, но холодный. Харуки приволок лед и стал прикладывать его к голове, запястьям, груди. Хорошо, но хочется в ледяную ванну.       Незаметно, но я провалился в сон. Он был мучительным, но так переносить эту муку было проще. Очнулся я лишь под вечер. Рядом спал Харуки на полу. Свет стал еще более выжигающим, но зато жар стих, лишь мучила тошнота. Уже хорошо, уже лучше.       Я повернулся к двери. Рицка сидел и настороженно смотрел на меня с порога.       — Ты как? — шепотом спросил он меня.       — Лучше, какое сегодня число? Ты спал?       — Прошли сутки. Нет, я не спал. Не получилось.       Я протянул ему ладонь. Я, кажется, понял, почему у него «не получилось» уснуть. Он должен получить хотя бы такую благодарность.