Бог страха и голода

Частые шажки разбавляют монотонное зрелое движение. Они выбиваются из всех звуков, не входя в ритм даже с каплями, мелодично разбивающимися о старые плиты подобно детским мечтам, рушащимся о проржавевшие стальные прутья решетки - малой персональной камеры, тюрьмы без еды и воды. Лишь в компании давящих тяжелых мыслей, страхов и вызывающей холодок по телу темной фигуры, мелькавшей вдали. Однажды она исчезла , а чуть позже приняла согласие об обличении в цвет и свет. Она протягивала потную ладонь с сорванным под корень ногтем на мизинце. Она повела за собой. Она дарила самые прекрасные и вкусные хлебные корочки, однажды даже угостила черникой. Она останавливала красные ручьи на руках, заслоняла собой в каждой стычке и не корила за бесполезность, ненужность и глупость. Даже найденный нож был отдан с условием, не рваться самой в драку. На округлом личике проступали соленые слезы. В разуме яркой звездой вспыхивали чувства еще внутриутробной жизни. Тогда не существовало понятия страха, а любовь и защита были частью окружающего мира, пусть он был мал и тесен. Все глубже, глубже вниз... Все темнее, знакомее и ближе. Но знакомее кому? Тому, что неустанно копошится внутри... На груде липкой грязи перед ликом бесконечности. Ребенок не понимает, почему до сего момента ее защитники и путиводители стоят ныне позади. А дискомфорт в груди переростает в яркие болевые вспышки. Словно что-то прогрызает путь наружу. Ночто там может быть кроме самой себя? Мать ли ее провожает в этот путь или кто другой.... От каши в голове тошнит, а боль стягивается кровяным кольцом, разлучая леденеющие руки и синеющие губы с живительной жидкостью. Кажется, отвратительная субстанция под ногами разделит с девочкой ее страдания, и колени судорожно падают на пол. Но это все ложь. И тряски и жгучего холода лишь прибавляется - это плоть торжествует о свершении предначертанного, яростно аплодирует чему-то чужеродному, рвущему тонкий слой детской кожи, плоть меж реберных костей, нагло прорывается меж артерий, вен, тканей - туда, где ему места нет. Дитя бога слышит эти овации, разрывающие черепную коробку, проедающие сознание, вытекающие через уши и ноздри, бурлящие в кишках и подступающие к горлу. Они громче любых голосов, даже собственных криков, слышимых всеми, но никого не уюеждающих помочь. Плоть трескается словно шар, что не выдерживает больше давления, расползается и вновь сползается в попытке обернуть происходящее вспять. Даже мясо на пальцах понимает что это не правильно. Ошметки своей сущности сливаются друг с другом как с чем-то чужеродным, порождая новые цвета и оттенки, загрязненные всеми яркими эмоциями. Понятия дыхания, как и голода, больше не существует - вот они, сияют огромной дырой в теле и душе. Местный паразит в страхе ползёт прочь, потерявший кров над головой и источник пищи. Вознесение ли это или отправление в ад? Что за бог получится из дитя, растущего в страхе и голоде? Разве его милосердие будет корректно? Разве его милосердие.... будет? Это чужое понятие. Как и идеальная форма, к которой стремится плоть раз за разом разрывая к чертям неудачные образы, возобновляя круг собственных страданий. Этот образ не корректен. Его придумали не для ребенка. Он поглощает все, не оставляя ничего. Грубые рельефы, что не пробить ни одним клинком, срастаются в мельчайшие детали. Понятие осязания больше не существует, понятия чувств больше не существует....