будь честным и люби.

Антон зимние вечера до жути не любит, не переносит даже. В них слишком много обжигающего одиночеством снега, холодных простыней в проветренной комнате и контрастирующего с остальным миром чая. Ключ проворачивается в замке, и хотелось бы сказать, что Шаст вернулся домой, но нет — всего лишь в привычную съёмную квартиру. Пустую. Его дом сейчас в Питере, прыгает перед камерами очередного проекта и приедет непонятно когда. Сам так сказал. Антону давно и прочно известно, что его любят. Целиком и полностью. Но всем нам иногда нужно подтверждение этой самой любви, которая, казалось бы, очевидна даже всем вокруг. Нужно слышать драгоценные слова, нужно касаться так, чтобы под кожей звёзды взрывались, нужно целовать или просто дотрагиваться губами. Слёзы в глазах от беспомощности застревают. И это очередное доказательство того, что пацаны плачут. Даже не так — они ревут. Когда страшно, одиноко, и не вырваться никак. Шаст уехать не может, даже на денёк, у него обязательства. И ладно бы перед собой, но нет — перед целой командой. А подводить людей, как известно, — последнее дело. На телефоне машинально находится нужная песня, колонка приветственно светится и оповещает о подключении, в следующую секунду заполняя комнату размеренным звуком. Шаст до начала слов успевает стянуть с себя два слоя одежды и расшнуровать подаренные недавно ботинки, натирающие ужасно, но не носить их он не может — слишком уж нравятся. Плюхается на диван, разглядывая неприветливую и тёмную Москву, и ловит себя на тихом пении строчки «got the music in you baby, tell me why», которую должен петь глядя в глаза невероятному и заполняющему собой всё пространство внутри Антона человеку. И Антон заполняет себя им на расстоянии. Самостоятельно. Как может. Думает и вспоминает. Поцелуи эти жаркие, ночные, когда пожары, что не потушить; трогательные, наивные касания на вечеринках, чтобы никто вокруг не заметил, только для двоих, личное; утренние объятия со спины; нелепые вечерние танцы, переходящие в обсуждения теорий заговора; взгляды в бесконечных аэропортах и на вокзалах, закрепившихся как самые частые места встреч и прощаний, будь они прокляты. Антон чувствует дискомфорт ужасный, потому что знает — он сейчас должен не на диване этом, с пятном от красного вина, валяться, а готовить вечерний кофе, такой крепкий, что как его вообще можно пить, но Арсений просит из раза в раз. Традиция. Внутри неприятно скручивает. Хочется зайти и ближайший сапсан глянуть, чтобы только увидеть. Хотя бы увидеть. Но Шаст не будет. У них не принято срываться и бежать — всё случится тогда, когда должно. И это не правило даже, просто так сложилось за несколько лет. Традиция. И ещё много, много, много традиций. Разных. Было и будет. Антону от усталости бы свалиться и заснуть, но организм будто бы специально поддерживает минимальный уровень заряда — на грани сна и реальности. И становится понятно, для чего, когда в замке проворачивается ключ и слышится шорох пакетов и сумок. Арсений. Тот на пороге застывает, прислушивается, и тут же начинает едва слышно подпевать, не раздевшись ещё, — «your lips, my lips, apocalypse». На родной голос, пусть даже настолько тихий, Шаст чуть ли не прибегает, освещая собой путь. С ног, конечно, не сбивает, но обнимает резко, заставляя поставить наконец вещи и обнять в ответ. В шею утыкается холодный от уличного мороза нос, отчего Антон отрывается, заглядывая в глаза со смешинками, а после целует. И это не страстный поцелуй, нет, скорее даже детский. Он означает «я знал, знал, что ты вернёшься!» — А ты чего, билет поменял? — всё равно интересуется. — Да съёмки перенесли, там погода — жуть, сплошные метели, — шепчут ему на ухо в ответ. И Антон теперь ясно понимает, что снежные вьюги — не всегда плохо, зима — не всегда холодно, а дом — вовсе не квартира.