говори «стоп»

Постепенно гости расходятся, пожимая Юрке руки и обещая свидеться по рабочим вопросикам (Федя не уверен, что все они имеют в виду «в участке», если честно, половину собравшихся он не узнал в лицо и у них слишком уж блестели золотые перстни). Федя, конечно, задерживается. Юра расстарался, как-никак юбилей, у него в зале — два стола сдвинуты и целиком заставлены полупустыми блюдами с салатами и горячим, блюдцами с колбасными нарезками, липкими от шампанского бокалами. Юрка ничего не готовил сам, он честно признался — заказал в каком-то ресторане, даже не прочитав меню. Федя в глубине души считает, что это не по-людски и что Юрке нужно устроить нормальный праздник в тесном семейном кругу, но это потом, а пока что он закатывает рукава и начинает сортировать: что — по мискам и в холодильник, что — заморозить на долгое хранение, а что — бестрепетно отправить в мусорку. Очищенные тарелки стопками составляются в таз, Федя вытирает запястьем испарину со лба, думает, что зря не открыл окно — в квартире душно и накурено после такой толпы, а потом чувствует теплую ладонь на плече и следом — колючий через рубашку подбородок. Юра наваливается удобно и по-пьяному расслабленно, выдыхает в щеку кислым от выпитого и горьким от выкуренного, заглядывает в таз и морщится: — Федь, фу... что ты тут устроил? — Банно-ванные процедуры твоему драгоценному сервизу, — ворчит Федя беззлобно. Сервиз правда хорош, трофейный немецкий, в синей росписи и с красивыми девушками в тогах, такой жалко будет испортить железной мочалкой и содой, пусть вон бережно отмокает. — Ты ж сам сейчас спать завалишься и не займешься, а утром что будет... — Федя. Фе-едя, — Юра сжимает его плечи уже двумя ладонями, легонько встряхивает. — Утром будут сожаления, стыд и головная боль. А сейчас я хочу праздновать, понимаешь? Вытирай руки, лучшее я на гостей не тратил. Что тут скажешь, Юра всё-таки именинник, а ещё он умеет заинтриговать. Федя щедро льет в тазик фэйри, взбалтывает моющее средство в пушистую пену, споласкивает руки и следует за хозяином — не в зал, а в величественный кабинет с книжными полками до потолка и небольшим уютным диваном. Пока в квартире были гости, здесь были сложены куртки и пальто, и только сейчас Федя полноценно осматривается и в очередной раз диву дается, что у Юры такие хоромы, хотя до получки ему то и дело не хватает. Одна библиотека в кожаных переплетах стоит, наверное, больше, чем им выдают премиальными... Юра накинул на рубашку халат и распустил волосы, отросшие уже почти по плечи, когда Федя присаживается и принюхивается — оказывается, что успел еще зубы почистить и освежить туалетную воду, потому что пахнет от него теперь не кисло, а очень даже приятно. Позер и выпендрежник, но в этом его прелесть. Баланс, так сказать, в их маленькой компании, где в одном углу ринга Костя, прическа которого не знала гребешка в этом десятилетии, а в другом — Юра во всем великолепии. При себе у Юры два пузатых бокала; он вручает один Феде и с видом заговорщика достает из-за дивана бутылку с янтарной жидкостью и плоскую коробку. — Коньяк и сигары, — поясняет он довольно. — Тоже... презенты... но от са-авсем другой компании... это в общем-то не имеет значения (Федя уверен, что через пару минут Юра не выдержит и сам растреплет, кто это его так щедро одарил, но пока что только понимающе кивает), главное что нам, — тут он делает паузу и выразительно смотрит на Федю, — с тобой, — и это он отчетливо выделяет, — будет вкусно. — Только не переборщи, — предупреждает Федя, подставляя бокал: ему, конечно, хочется попробовать роскошной жизни от Юры, но еще нужно будет добраться домой. — Ах, Федя, Фе-день-ка, — вздыхает Юра сладко. — Если б я умел вовремя останавливаться, я бы уже ворочал миллионами где-нибудь... а не в ментовке с вами всеми... — Федя закатывает глаза по-доброму, потому что, сколько бы Юра не грозился променять погоны на золотого тельца, никуда он от них на самом деле не денется, не на бумаге так по духу да крепким, не на крови завязанным узам. Но плещет он действительно с излишком, и довольно скалится: — Ответственность на тебе, Федь. Сам г-говори, когда стоп. — Хватит, — Федя посмеивается и прикрывает бокал ладонью. Юра, конечно, рассказывает: что коньяк ему спустили лично от губернатора за некоторые служебные заслуги, а коробку сигар — передали из Москвы за «н-неоценимую помощь в расследовании». У Юры есть и другие подарки, но их в этом году меньше, чем обычно — всем участком договорились, что, раз уж юбилей, надо как-то от души, и вместо того, чтобы отдариваться носками и галстуками, сложили в конвертик кто сколько смог. На машину, значит. Один Костя отказался — заявил, что не верит, что Юра сможет когда-нибудь накопить, а не спустит все до следующей получки. Поэтому Федя тайком положил за двоих, чтобы Юре не было обидно, а Костя передал очередную книгу — завернутый в газету томик Оскара Уайльда, да еще на английском, не поленился же достать. Федя даже пытался пролистать, но ни бельмеса не понял, только что там несколько сказок и этот его роман про портрет. Галстуки, впрочем, среди подарков тоже есть. Один. Красивый такой, темно-синий и глянцево блестящий, Юра вытаскивает нежно шуршащую ленту из коробочки и показывает на свет, как по нему бегают переливчатые лучи, ну чисто как по морской глади. — Красиво? — Красиво, — кивает Федя. Хочет сказать, что Юре будет очень хорошо под глаза, но тот перебивает: — Это от одного уважаемого человека, гм... сына которого я встретил при интересных обстоятельствах в одном из заведений нашего славного города, к-кои посещаю исключительно по служебной, гм, надобности... — Бордель, что ли? — переспрашивает Федя, и Юра громко смеется, запрокинув голову. — Бордель, Феденька, и весьма специфический! Ох и видел бы ты те аб-абстоятельства, у тебя бы лопнула венка на лбу, родной — а я ничего, Юра человек понимающий, Юра в рапорты пишет только то, за что ему платят, и ни слова больше, смекаешь? — И получает за это галстуки, — кивает Федя, благостно-разморенный согревающим алкоголем и от того настроенный миролюбиво даже к потенциальному подкупу должностного лица. — Весьма красивые галстуки, — Юра вытягивает одну руку, задирает рукав халата, накидывает ленту галстука одной петлей, второй, потом как-то эдак тянет за кончик, и вдруг галстук складывается в идеальную петлю с узелком, хоть сейчас под воротничок. Федя от такого шоу даже садится прямее и забывает про бокал: скоро двадцать лет как галстуки носит, а такого еще не видел. — Это ты его как? — А очень просто, — Юра откладывает свой завязанный в сторону и оборачивается лицом, поджав под себя одну ногу. — Давай свой, покажу. Федя тридцать секунд непослушными пальцами борется с узлом на галстуке, который, конечно, в подметки не годится тому, которым хвастался Юра (да и узел у него был аккуратный, но самый простой, он с ними никогда не мудрствовал). Галстук у Юры был длиннее, тоньше и как будто изящнее; федин короче и шире — тут очень тянет неприлично пошутить, Федя пытается проглотить смешок, издает странный хрюкающий звук, Юра поднимает брови с веселым вопросом, и Федя качает головой. Нет, ничего интересного. — Давай руку, — Юра деловито забирает галстук, разглаживает на нем неаккуратные заломы. — Обе давай. Вот так, запястьями друг к другу. Феде ни на секунду не приходит в голову в чем-то усомниться, только хочется переспросить — а как это, если на обе руки, одному проворачивать? Впрочем, Юра, наверное, потом объяснит, а пока Федя просто смотрит с любопытством, как галстук оборачивается вокруг его запястий: сначала раз, потом два, потом под, потом над, и, вот, Юра довольно поглаживает большим пальцем над полоской ткани. — Готово. Попробуй потяни. Федя послушно пробует и хмурится — петли не слишком тугие, но стянули запястья надежно. Можно, конечно, попробовать повозиться... — Странный какой-то узел, — пыхтит фрустрированно, когда руки не получается разъединить и на второй раз. — Хороший узел, — отвечает Юра рассеянно, наблюдая за его потугами с отсутствующим видом, как художественный критик, забывшийся перед полотном современного авангардиста, даже сигару к губам подносит как в замедленной съемке и затягивается сразу так, чтобы прогорело на добрый сантиметр. — В таком чем сильнее дергаешься, тем туже он затягивается, так что ты бы поа-аккуратнее. Галстук-то жалко. — Вот именно что жалко, — бухтит Федя. На пробу снова дергает руками и чувствует, как не тугие вроде бы петли с намеком врезаются в кожу. Этого еще не хватало. — Давай, развязывай уже. Мне домой пора. — Знаешь, что я подумал, Федь? — отвечает Юра, как будто бы его и не слышал. — Вот я тут расстарался… гостей собрал, стол накрыл, лучшим коньяком тебя угощаю… А ты ж ведь мне ничего не подарил. — Я? — Федя аж рот раскрывает от такой наглости. — Это как это, не подарил? Я вместе со всеми скинулся! Хочешь пересчитать? — Федя, Федя… — Юра цокает языком. — Деньги — это ж разве подарок? Это, Федя, ну, так… открытка к основному подарку… — Ничего себе открытка! Я на эту открытку неделю жить могу, если не шиковать! — Федю от возмущения заливает жаром, а Юра только ухмыляется эдак по-кошачьи и вдруг подается вперед всем телом, накрывает двумя ладонями его колени, роняя с прогоревшей сигары пепел на ковер и на брюки. Ладони у него чуть теплые, у него вообще руки обычно холодные, но сейчас Феде кажется, что они обжигают даже через ткань. Ноги покрываются мурашками от лодыжек до внутренней стороны бедра, волоски встают дыбом. Хочется неуютно почесаться. — Ничего, Федь, я же не в обиде. Будем считать, что лучший мой подарочек — это ты. Федя перестанет дышать и в этой тишине неожиданно замечает, что где-то в квартире тикают часы. Большие такие, с кукушкой, наверное. Интересно, кто заводит, Юра вряд ли часто тут бывает, слишком необжитый у квартиры вид, музейный. — Юр, мне правда домой пора. — Я еще два часа как именинник, никуда ты не денешься, — отвечает Юра убийственно спокойно и очень трезво. Тик-так, говорят в глубине комнат часы. Тик-так. Федя сухо сглатывает. — Юр. Вообще-то, это уже не смешно, и руки затекают… — Не смешно? — переспрашивает Юра, весело поднимая брови. Федя мотает головой, Юра — расплывается в широченной улыбке, ладони скользят по коленям вверх, обходят бедра, ложатся чуть выше, там, где у барышни была бы талия, а у Феди то, что её заменяет. — Совсем-совсем не смешно? — Юр… — Федя хочет что-то еще сказать, но тут эти пальцы, ловкие юркины пальцы то ли пианиста, то ли взломщика, впиваются ему под ребра, и это скорее больно, чем смешно. Он взвизгивает, больше от неожиданности, но тут уже Юра нащупывает правильный нажим и пробегается по его бокам легонько, как самая нахальная бабочка в мире. Федя заходится в приступе смеха — он ничего не может с собой поделать, это не контролируется мозгом, это рефлексы; всё тело скручивает мелкими судорогами, он пытается Юру с себя стряхнуть, между накатывающими волнами пытается выдавить: Юр, Юрка, что творишь — не помогает, а Юра наваливается сильнее, не давая вывернуться и спастись бегством хотя бы на ковер возле дивана. Он придавливает его к подушкам совсем, практически лежит сверху, давит пальцами беспорядочно где придется, от такой тяжести и непрерывно идущих по телу корчей не получается ни вдохнуть, ни выдохнуть, Федя отчаянно дергает ногами, смаргивает самые настоящие слезы, от которых улыбка Юры расплывается и двоится в его глазах, и только когда беспомощно выстанывает: Юр, ах-ха-ха, ну, хватит, пожалуйста, перестань, прошу — это прекращается. Несколько минут они дышат так тяжело, что заглушают тиканье часов. Федя чувствует себя абсолютно выдохшимся и все еще дрожаще хихикает каждые пару секунд, как будто тело еще не осознало, что атака прекратилась. Юра так и лежит сверху, поставив подбородок на ладошку и разглядывая федино взмокшее, покрасневшее лицо. Перестать улыбаться Федя не может, даже если он этому чуточку не рад. Но, если такие у Юры представления подарках на день рождения, то это не так уж плохо. Как говорит Костя, когда приходится все-таки пойти к Игорю в школу: пять минут позора, и ты свободен… — Теперь смешно? — спрашивает Юра. Улыбка у него сладкая, но тон с ней не вяжется, он скрежещет так, как будто не друга безжалостно защекотал, а как минимум объезжал дикого бычка. И еще не закончил. — Очень смешно, — сипит Федя. Послал же боженька друзей, один другого краше и оба юмористы. — Ладно. Теперь развяжешь? — Нет, конечно, — Юра пренебрежительно дергает одним плечом. — Мы же только начали. Федя перестает улыбаться, вдруг очень четко ощущая, что его связанные руки зажаты между их телами, лишая его даже символической подвижности. Юра смотрит с ноткой превосходства, словно тоже прекрасно это понимает. Словно, в общем-то, так и планировал. — Юр. Поздно уже… — Вот именно, Федь. Поздно трепыхаться, — Юра медленно приближает свое лицо, пока между их носами не остаются считанные миллиметры. — Время расслабиться и получать удовольствие. В этот момент Федю и накрывает в полной мере осознанием. Он быстро стреляет взглядом на дверь, инстинктивно, то ли проверяя пути отступления, то ли из иррационального страха, что в любой момент сюда кто-то заглянет, какие-то настоящие владельцы этой огромной квартиры, которые застукают их в таком недвусмысленном положении: Юра сверху, между его расставленных коленей, выдыхающий в самые губы. Когда наклоняется еще чуточку ближе, свесившиеся пряди щекочут Феде виски. Мягкие. Почти как у Лены. — Юр, ты заигрываешься. — Есть у меня такая склонность, — усмехается Юра половинкой рта и на удивление нежно гладит Федю по щеке. Взгляд у него пронизывающий насквозь, Федя не знает, куда из-под него деваться, ерзает несчастно, дышит через раз, чтобы не закружилась голова от душного горьковатого запаха воды, которой опрыскался Юра. Часть его еще пытается придумать объяснение, которое будет адекватнее, чем то, что ясно видит его трезвая рациональная половина. Часть его еще думает, что он может отшутиться, отбрехаться, переспорить Юру — переспорить Юру, смешно! — Юр, меня Лена ждет. — Она отпустила тебя гулять, это на всю ночь, не смеши. — Всё равно… — разве того, что у него есть жена, не достаточно? Федя цепляется за эту мысль, но Юра цокает языком. — За юбку-то не прячься… то, о чем Лена не узнает, ей не повредит. — У нас с ней секретов нет, — слабо возражает Федя. Юра — только снова выгибает брови: — Да ну. И каждый раз, когда у тебя на кого-то… — он вдруг двигает бедром, зажатым у Феди между ног, прямо по паху, и Федя тревожно выдыхает и долго не может снова вдохнуть, — ты ей отчитываешься? — Нет, но… это другое… Юр, ну что ты творишь, мы же друзья— — И как два хороших товарища… — Юр, я не по этой части… — Да всё в порядке, Федь, это н-не считается, я тебе как специалист говорю, с тебя взятки г-гладки… — Юр… — Федя, Феденька, радость моя, — что-то в тоне Юры неуловимо меняется, он берет лицо Феди уже в две ладони, не дает отвернуться, гладит большими пальцами под скулами, заглядывает в глаза, целясь в упор, как дулами своих беретт. — Если ты так сильно против, на к-кой черт ты согласился со мной пить… после прошлого раза? Федю бросает в жар мгновенно. Он жмурится до радужных кругов под веками, уже так слышит негромкий, торжествующий юркин смех, пытается помотать головой, что-то возмущенно промычать. Переспорить Юру. Доказать, что это не то, а то — вообще совсем другое. Было выпито намного больше, это раз. Было темно — не нужно было смотреть в юркины наглые глаза, это два. Три — Юра его не связывал, только держал его руки в своих, пока целовал, а Федя мог бы его оттолкнуть, но сначала забыл, а потом не пришлось, потому что на лестничной клетке кто-то громко прокашлялся, и Юра оказался возле двери в одно длинное, трезвое движение, в одной руке сжимая верную беретту и указательной палец второй прижимая к губам, а потом указывая: в сторону и на пол. Федя, конечно, не послушал и тоже как мог мягко подкрался к двери, чтобы прислушаться к шарканью и кряхтению. Нет, это были не подельники, явившиеся по душу крота — просто соседский дед неторопливо вскарабкивался выше, на свой этаж. Когда он добрался куда шел и затих, Юра медленно выдохнул, пятерней зачесал волосы назад и окинул следы их недавнего пиршества (почти пустая бутылка водки, пара вскрытых банок кильки, черный хлеб) странным, почти брезгливым взглядом, хотя пару часов назад сам заверял Федю, что это будет «настоящая шпионская романтика на конспиративной хате, кто еще тебе такое покажет, ну с-соглашайся, я тут от скуки загибаюсь». Потом он потянулся, словно собирался погладить Федю по щеке, но Федя к тому моменту уже немного протрезвел с перепугу и от поднесенной к лицу руки напрягся, а Юра не стал настаивать и только кивнул, когда Федя вспомнил, что он, вообще-то, не предупредил жену, что задержится, и Ленка там, наверное, с ума сходит. «Как-нибудь потом нормально посидим, да, Федь? Я всё устрою п-по высшему разряду», сказал он, прощаясь. Федя помнит: он очень красиво стоял, привалившись к косяку, тогда еще относительно короткие пряди топорщились у него за ушами, и Федя не знал, куда смотреть, на него или куда угодно, только бы не на него, и хотел, но боялся облизнуть саднящие губы, потому что казалось, что тогда Юра обязательно вспомнит, что делал несколько минут назад, и продолжит, и тогда Феде точно придется его остановить. — Если тебе так ужасно п-противно, если ты так сильно недоволен, зачем. Ты. Остался, — Юра проводит носом вдоль скулы и потом вдоль челюсти, совсем близко, но не касаясь, только щекоча на выдохе. Глупое, но честное «помыть посуду» умирает несказанным, потому что Юра скользит носом в местечко, где шея переходит в челюсть, и там аккуратно, но сильно прикусывает. Федя не вскрикивает, но ахает, и шумный выдох длится всё то время, что Юра посасывает этот кусочек кожи, заставляя пульс колотиться чаще и пятки — бессмысленно упираться в подушки дивана, словно пытаясь поставить его на мостик. — Не бойся, — бормочет Юра, прикладываясь губами снова, чуть ниже, опять посасывая и легко царапая кожу каемкой зубов, — не бо-ойся, засосов не будет, Юра свое дело знает… Что это за дело и как часто он целует женатых мужчин, чтоб на них не оставалось следов, Федя не спрашивает. Он вообще долгие несколько секунд не может сказать ничего, потому что воздух кончается и ему не вдохнуть, пока Юра продолжает так нежно терзать его шею с двух сторон — только когда Юра немного приподнимается, чтобы снова заглянуть ему в глаза, Федя собирается с духом, открывает рот, выдыхает дрожащее «Юра, так же не...» — нельзя, невозможно, Юр, ты что? Но закончить Юра не дает, пользуется моментом, приникая к его губам. Он целует сразу глубоко и напористо, Федя не отвечает, но Юру это не смущает, он вылизывает изнутри, посасывает нижнюю губу и вообще ни в чем себе не отказывает, а Федя — ну а Федя задыхается и иногда еле слышно охает, когда Юра отрывается на мгновение, чтобы вдохнуть. Голова кругом от нехватки кислорода. И от того, как екает внутри, когда Юра лижет его вот так… Он даже не пытается сосчитать, сколько тик-таков сделали часы в квартире, по его внутренним — прошли добрые сутки, когда Юра оставляет его губы в покое и снова принимается целовать шею, потом ключицы в вороте рубашки — Федя слабо вздрагивает от колкой щетины на нежной коже. Не больно, но непривычно. Лена мягкая везде, и даже волосы там, где есть, у неё тоненькие и светлые, об такие не уколешься. Федя жмурится, снова распахивает глаза, набирает воздуха в легкие, но Юра как чувствует — в тот же момент целует снова, и снова вынимает из Феди весь кислород и волю к сопротивлению. И снова. И снова. А раз на четвертый, когда Федя чувствует, как эти пальцы расстегивают пряжку его ремня и собирается с силами максимально, чтобы выпалить ЮрачтотыделаешьменяждетЛенадавайостановимсяпоканепоздно — вдруг приподнимается на локтях, смотрит эдак строго и говорит хрипло: — Федь, до греха не доводи, а? Я ж тебя вторым галстуком за-заткну сейчас, если ты не прекратишь меня отвлекать. Федя так и замирает с приоткрытым ртом. Потом откидывается на подлокотник, запрокидывает голову, таращится в потолок с лепниной и узорчатой люстрой. Он в угрозы Юры верит, он в нём не сомневается. Зачем и правда… доводить… с кляпом как-то совсем стыдно… — Другое дело, — шепчет Юра, разбираясь уже с ширинкой. — Ты не волнуйся. Твои возражения п-приняты к сведению и запротоколированы… Он негромко смеется, и Федя понимает, почему — да, если бы он хотел, он мог бы и со связанными руками как минимум подбить Юрке глаз. Но он же не хочет обижать Юру, он хочет… он хочет... он хочет каким-то образом скрыть, насколько у него стоит, но это уже невозможно и ему остается обмирать, когда Юра медленно тянет язычок молнии вниз. — Вот так, — приговаривает Юра, — Вот так, видишь, а разговоров-то было… ну ты посмотри на себя, куда бы я тебя в таком состоянии отпустил… что я был бы за хозяин? — Федя мог бы поспорить, что он в таком состоянии именно из-за него, но помнит про угрозу и только крепче жмурится, когда Юра ему, как маленькому, подсказывает приподнять бедра, чтобы стащить брюки немного ниже. Когда приспускает трусы — отворачивается, пытаясь не сгореть на месте от стыда. Совершенно точно не собирается открывать глаза больше никогда, знать не хочет, смотрит ли на него Юра и если да, то с каким лицом. Пропускает движение, вздрагивает, когда пальцы проходятся по всей длине члена. Если не думать об этом, то это почти нормально, ну, член, пальцы, дрочка, не первая в его жизни, и даже забавно, что Юра делает это так нежно, одними подушечками, когда хочется уже, чтобы поскорее, сильнее, до искр из глаз… рассчитывает, что Федя начнет просить? — от этой мысли лицо как кипятком ошпаривает, Федя даже мычит сквозь стиснутые зубы, и следом шумно выдыхает Юра. Приоткрыв один глаз, Федя через щелочку видит его занавешенное волосами лицо и как суетливо движутся руки, распутывая пояс халата. Потом он тоже с облегчением стонет. Второе осознание вышибает Феде пробки, когда Юра наваливается сверху, и он чувствует, как к члену прижимается горячее, влажное — о, черт, черт, черт, они правда это делают, проносится в его голове; он напрягается всем телом, пытается отстраниться, Юра — шипит сквозь зубы, выдыхает бессвязное: какой же ты бе-беспокойный, Федя, я не могу, какой же ты, что же с тобой так с-сложно-то… и пытается двигаться, задавая хоть какой-то ритм. Каждый раз, когда ему удается идеально гладко скользнуть членом по члену, у Феди поджимаются пальцы на ногах и все внутри. Это правда происходит, думает он по кругу, это не шуточки, это не пьяные юркины фокусы, это он и я и размазанная по двум членам капля предэякулянта — подсыхающая, поэтому в какой-то момент Юра быстро, жадно лижет ладонь и спускает вниз, между их телами, чтобы немного смочить и направить, и это правда хорошо — так, что Федя абсолютно забывает, почему ему было так стыдно, дышит ртом на раз-два-три, и сам двигает бедрами, потому что Юрка делает не так, не трогает где надо, и вот если бы чуть-чуть в сторону, вот так, да… — Вот так, да-а, — стонет Юра в тон его мыслям. Можно понять, насколько ему хорошо, по тому, как движения становятся совсем беспорядочными и он смешно пыхтит, и наваливается все сильнее, рассыпая везде свои волосы, часть даже забивается в рот, Федя слабо отфыркивается, улыбаясь — смешной Юрка и его смешные непослушные волосы, — потом становится совсем замечательно, Юрка дышит часто, дрожит всем телом, у него подламывается рука — он рушится всем своим весом сверху, и Федя хрипит матом раньше, чем успевает опомниться: — Твою мать, твою мать, СТОЙ, слезь с меня, СЛЕЗЬ! Становится так тихо, что не то что тиканье часов можно услышать — кажется, слышно, как у Юрки сердце колотится. Глаза у него абсолютно дикие, лицо белое, эдакая репродукция «Крика» живьем, но нужно отдать должное его навыкам эквилибристики — он за долю секунды распластался по спинке дивана, и, кажется, еще чуть-чуть и смог бы на нее взлететь, как испуганный кот на забор. Федя с глухим стоном приподнимает стянутые запястья, демонстрируя впившиеся в кожу полоски ткани. — Ты мне руки придавил. Больно… Юра медленно выдыхает. Таращится на этот галстук так, как будто не узнает, как будто не сам связывал с полчаса назад; потом сглатывает, облизывает губы быстрым движением языка, прикрывает глаза и когда открывает снова — уже расплывается в улыбочке. — Точно. Руки. Твои бедные, бедные руки, — он сползает по спинке ниже, садится на колени между разведенных ног (Феде не хватает места на сидении, поэтому одна пятка давно сползла на пол, а он и не знал, что у него так хорошо с растяжкой). — Что же нам с ними делать... Он берет протянутые запястья в свои ладони, склоняется к ним, аккуратно трогает губами — Федя морщится, — потихоньку разминает побледневшую кожу пальцами. Раз больно, значит, кровоток еще есть, просто медленный, с усилием определяет Федя. И он мог бы, наверное, попросить, мол, да сними ты уже, ну куда я денусь, но ему стыдно даже додумать эту мысль до конца. Если Юра его развяжет, а он не уйдет, то что это получится? Это вообще ни в какие ворота... Юра, кажется, с ним солидарен. Разминает руки еще с полминуты, а потом медленно поднимает их — заводит Феде за голову, на подлокотник. Так тоже стыдно: до сих пор Федя жался, баюкая спеленутые руки на груди, как будто выставляя между ним и Юрой условную границу, пионерское расстояние, как на дискотеке в летнем лагере, а теперь получается, как будто наоборот — выгибается навстречу. И Юре это очевидно нравится, потому что следом он медленно проводит ладонями по его плечам и груди. Федя, если честно, надеется, что сейчас Юра скользнет обратно, устроится между его ногами и продолжит свое дело, так, чтобы им не видеть друг друга, чтобы потом было проще делать вид, что; но ему так просто не отделаться — Юра усаживается поудобнее, берет его член в ладонь и проводит по всей длине, гладит под головкой, и все это время смотрит, смотрит, пока Федя пытается спрятаться от его взгляда, хотя бы уткнувшись лицом в плечо. Это Юру почему-то забавляет, он негромко смеется, а может, это он над тем, как у Феди, вопреки всем его протестам, подрагивают бедра, потому что терпеть уже практически невозможно и так хочется… — Юр, — выдыхает он жалобно. — Ну, Юр… — почти говорит: «пе-перестань», запинаясь Юре под стать, но не может решить — что именно Юра должен. — Ну, ну, что ты. Феденька. Я кота за яйца тянуть не буду, как будешь готов — давай, — Юра негромко смеется. Федя бы и рад уже… «давать», но ему не двадцать, он пьян и оргазм не захлестывает с головой, а подбирается медленно, скручивая в узел внутренности. Еще чуть-чуть, еще. Юра так удачно царапает ногтем в нужном месте, что разряды колкие, как электричество, бьют прямо в промежность, Федя стонет, бьет пяткой по дивану, как встревоженная лошадь. Ему странно: у них с Леной в постели все хорошо, даже искры летают, как в первый месяц после свадьбы, но не бывало такого, чтоб он лежал беспомощный, пока оргазм из него вытягивают практически против его воли. Обычно он сам — двигается, говорит, ласкает, что-то дает, а сейчас… это приятно, но это удовольствие ощущается как комариный укус, который нельзя почесать и этим он просто сводит тебя с ума. — Что, родной, близенько? — Федю так этот сочувственный тон подкупает, что он даже забывает стыдиться и быстро кивает. Юра тихо выдыхает, шелестит шелковистым халатом, потом до Феди доносится глухое насмешливое: — Ленка твоя, поди, не глотает… — но он не успевает спросить (да даже подумать), при чем тут Лена, потому что к ласкающим пальцам присоединяются горячие мягкие губы. Юре хватает буквально облизнуть и взять в рот самую головку, чтобы пробки вышибло окончательно. Судя по тому, как ноет поясница, на мостик он все-таки встал и чудом только не опрокинулся на пол. Федя медленно приходит в себя, пересчитывая непослушные ватные конечности. По телу гуляют мурашки, яйца гудят от облегчения, члену мокро и тепло — Юра еще держит его на языке и медленно выпускает изо рта как раз тогда, когда Федя решается приоткрыть глаза. Он не знает, хорошо это или плохо, что он не успел… увидеть. Наверное, к лучшему. Меньше картинок, чтобы преследовать его перед сном. /// — Резать всё-таки придется. — Не придётся. Федя смотрит скептически — на Юру, на узел, стянувшийся в горошину. Юра откладывает докуренную до середины сигару, подсаживается ближе — Федя напрягается было, ожидая подвоха, но сам себя осаживает: куда и зачем, всё, что… могло случиться, уже случилось, а Юра, видимо, замечает, потому что руки протягивает медленно, ладонями вверх. Федя не верит, что можно расплести этот узел и сделать как было, но вот Юра аккуратно подносит к лицу его перетянутые запястья, прижимается губами к побелевшим полосками на одной руке, на второй, потом сжимает губами узелок. Феде не понять, что он там делает, кажется, нащупывает краешек зубами? На коже чувствуется влажное от случайных касаний языка и раскрытых губ, мурашки бегут по внутренней стороне предплечий до ямки сгиба на локте и снова слабеют колени. Потом Юра медленно отстраняется и зубами тянет на себя уголок галстука, и, ап — узел распадается на несколько петель. Стряхнуть их дело уже элементарное, хотя Юре все равно приходится помочь, потому что кисти рук у Феди неподъемные, неуклюжие, как набитые ватой перчатки. Юра их крепко сжимает своими пальцами, растирает от запястий к ладони, заставляя кровь бежать по жилам. Онемение сменяется болью, сначала тупой, потом все более острой, как будто тысячи иголок втыкают в ладони изнутри. Хочется по-детски взбрыкнуть, сказать, мол, ты делаешь только хуже, но к ладоням медленно возвращается цвет, и Юра это тоже видит — трогает порозовевшие серединки большим пальцем, где-то в районе пересечения линий ума и судьбы, и снова очень быстро прижимает ладони к лицу, целует каждую по центру, колет оживающую кожу щетиной — Федя ежится, и почти сразу Юра его отпускает. — Дальше сам, — говорит, снова подпалив сигару и принимаясь вышагивать по кабинету, туда-сюда, от дивана к столу и обратно, каждые пару кругов запинаясь о журнальный столик с бокалами и пепельницей. — Сожми-разожми, ну, чего я тебя учить буду, как будто первый раз связывают… Федя не комментирует, что вообще-то первый, вот так уж получилось, что никому из преступников, с которым он сталкивался, не приходило в голову его обездвиживать. Но никто из них и не пытался его… Убить да, были желающие, ну так служба такая. А таких желаний он ни у кого не вызывал. То ли с Юркой что-то очень не так, то ли правда нельзя столько пить. В недрах комнат начинают бить часы. Они прислушиваются вместе: раз, два, три. Двенадцать. Вот и закончился праздник. — А квартира эта вообще чья? — Эта? — Юрка вздрагивает, смотрит по сторонам и взмахивает сигарой, обводя жестом книжные полки. — Бабки моей. Я тут не живу, конечно. — Она… — Бабка? Да померла… д-давно уже. — Чего тогда… — Да зачем мне… и желающих много… — он морщится беспомощно. — Еще делить с ними, знаешь, кто сколько квадратов заслужил… скажут — а ты не хоронил! — Федя кивает в такт, даже если не знает деталей. — Нет, ключи у меня есть, мне д-достаточно… вот, видишь… — Юра неожиданно смеется на середине фразы, — гостей вожу. Хотел, понимаешь, сделать всё красиво… — Ну да. Юбилей все-таки, — соглашается Федя. — Да… юбилей… — Юра роняет окурок на угол письменного стола, оставляя тлеть прямо на полированной столешнице. — Я тебе машину вызову. — Что? Да не надо, — Федя слегка теряется от такой смены темы. — Я сам… — Куда ты сам? Куда? Метро закрыто, трамваи не ходят! Пешком? Ты по прямой д-двух шагов не сделаешь! — Юра экспрессивно взмахивает руками. Он стоит спиной, так что укоризненный взгляд Феди достается ему между лопаток, но он дергает плечами, как будто чувствует. — Тормозну кого-нибудь… — Так я тебя и пустил, — Юра хрипло хехекает, быстро щелкая диском телефона. — Мало ли, кто тебе попадется в такое время. Знаешь, люди какие… да знаешь, конечно, в одном отделении работаем… тут хотя бы свой человечек… Спорить с ним явно бесполезно. Федя продолжает сжимать-разжимать кулаки, гоняя кровь, пока Юра не вешает трубку. После он так и стоит у стола, только тяжело опирается о столешницу. Пялиться в спину Феде надоедает, поэтому он пытается оглядеть себя. Сразу морщится. — Можно я… воспользуюсь… — Ванной? К-конечно, по коридору прямо, там две двери, тебе в левую. Федя благодарно кивает, но Юра и этого не замечает. Руки все еще слушаются плохо, но к ноющему чувству Федя привык и даже радуется, что колет теперь не только в ладонях, а в подушечках пальцев тоже. Кое-как он открывает холодную воду, споласкивает покрасневшее мокрое лицо, шею, потом, снова чувствуя удушливый жар — обтирается в паху. Полотенце для таких деликатных нужд не спросишь, но трусы его и так в печальном состоянии, можно надеть прямо на влажное. Потом он снова моет руки и влажной пятерней приглаживает челку, вставшую дыбом. Это всё вообще не помогает, он всё ещё красный, как свекла, и с такими круглыми глазами, как будто перед его глазами прямо сейчас разворачивается какое-то шокирующее зрелище. Одно счастье, что водиле уже сказали — будет пьяный… Но хоть бы не пахло… ничем таким, есть же приличия... Он быстро принюхивается, но по себе же никогда не понятно. Может, попшикаться? Федя на пробу снимает крышечку с флакона туалетной воды, но из-под неё шибает тем же кружащим голову ароматом, который источал Юрка, и Федя его чуть не роняет и как может быстро ставит на место. Нет, так ему точно пахнуть не надо. Юрка караулит снаружи — не прямо под дверью, но в паре шагов, прислонившись к стене в коридоре. Играется с поясом от халата, но роняет его сразу же, как Федя выходит. — Машинка вот-вот будет. — Я тогда во дворе подожду. Остыну немного, — Юра часто кивает, как будто Федя говорит что-то очень умное. — Вот, ты забыл… — он показывает галстук, и на мгновение даже Феде кажется, что он его сейчас сам ему повяжет, но нет, Юра его в несколько раз складывает и передают в руки, а Федя себе сейчас узлы вязать не доверяет, так что неуклюже пихает в карман брюк. Юра уже тут как тут: придерживает куртку, как услужливый гардеробщик в каком-нибудь уважаемом ресторане, Феде остается только опустить руки в прорези рукавов. Юра разглаживает ему лацканы, невесомо поправляет что-то в челке и отступает на шаг. — Ну вот, красавец же! Как будто с собрания министров едешь, а не с пьянки… — Скажешь тоже, — Федя неловко усмехается. — Ладно, пойду я. Спасибо, что пригласил. Юра снова смеется. Он возится с замком на двери, но, когда щелкает — не торопится открывать, так и стоит, придерживая ручку и глядя себе под ноги. — Знаешь, а ведь опять несправедливо получается, — вдруг говорит он. — Смотри, без па-падарка остался я, а кончил в итоге ты… а мне что… даже не па-пацелуешь, что ли... Федя открывает рот, но из звуков остаются только тиканье часов и пульсация крови в ушах. Возмущение (возможно, даже гнев — во всяком случае, кулаки в карманах сами собой сжимаются) тонет под волной неловкости, такой резкой, что зубы отзываются ноющим чувством — Юра, конечно, прав, если смотреть на это так, только Федя не хочет смотреть на это вообще, потому что тогда ему придется думать, ему придется давать этому имена, называть по порядку чувства и, бога ради, даже что-то с Юрой обсуждать. — Федь, я пошутил. Па-пашутил, Федь, ты чего, — выдыхает Юра. Федя выдыхает вместе с ним, но смеется Юра один, хрипловато и коротко. — Шутка. Просто шутка… иди, машинка ждет, поди… и не только машинка, х-ха... Федя напоследок пожимает ему руку, но они так и не встречаются взглядами. Машина правда уже ждет внизу, и не абы какая, не разваливающийся жигуль, а ухоженный, хоть и немолодой уже мерс — наверное, на меньшее Юра не согласен, когда шикует и берет машинку «покататься». О запахах Федя переживал напрасно: внутри накурено так, что глаза слезятся, под горечью дешевого табака еле чувствуется беспомощная нотка елочки на лобовом стекле. Водила давит окурок в пепельнице и коротко спрашивает, куда. Федя рассеянно называет адрес. Пока трогают, всё пытается по памяти высчитать окно Юры, но во всей парадной не горит ни одно. Выпроводил и сразу лёг. Хорошо ему. Феде сегодня будет трудно уснуть. За окном — темень и в такой час ни души даже в центре. Из магнитолы льется музыка, что-то модное и злое. Клавишные бренчат нарочито расстроенно, солист повышает голос на каждой строчке, почти визжит — вы погубили меня, вы злодей! вы растоптали мои эдельвейсы! Федя подергивает головой, без удовольствия, скорее будто пытаясь отогнать комара, назойливо звенящего в самое ухо. Потом не выдерживает. — Можно выключить? — Нельзя, — отвечает водила. — Но можно сменить кассету. — Пожалуйста, — вздыхает Федя. Пару минут, пока водила копается в бардачке, в салоне благословенно тихо, потом с щелчком и негромким шипением начинает крутиться новая песня. Наутилусов Федя хотя бы узнает, и они ему больше по душе, хотя «Казанова» звучит тоже не в лад со струнами души. Сейчас бы вообще какой-нибудь «Город золотой». Или «Плот». Есть же много хорошей музыки… — Я закурю, — говорит (не спрашивает) водила. Федя не отвечает. Растирает руки, бездумно смотрит на проплывающие мимо фонари и редкие горящие окна. — Остановите там, на углу. — Нет, — Федя, не ожидавший отпора, даже не сразу находит в себе силы возмутиться, часть его, которая сегодня уже и так старательно изображала сопротивление, окончательно выдохлась. — Как это «нет»? — Велено было доставить к парадной, — водила пожимает плечами. — Это пять минут пешком до дома… — За пять минут кирпичом по голове ударить тридцать раз можно. А мне потом отвечай. А прошлый раз, когда Смирнову что-то не понравилось, человечек сначала пропал без вести, а потом всплыл, — он делает паузу, чтобы снова затянуться, и удовлетворенно заканчивает: — В трех разных каналах. Нет, брат. До дома так до дома. Федя не говорит и даже не думает: я могу тебе прямо сейчас устроить задержание, шмон, найти в твоем багажнике много интересного и оставить куковать в камере до утра или пока за тобой не примчится Юрка, потому что Юрка терпеть не может, когда без спроса трогают его информаторов; Федя медленно выдыхает. — Меня жена дома ждет, а меня еле ноги держат, и несет ещё. Мне бы проветриться. Ну… войди в положение, а... Водила высаживает его на углу. Федя вздыхает воздух — слишком теплый для ранней осени, — руки сует в карманы, горбится и медленно движется к дому. Вишневый мерс следует за ним, не выключая фар, пока он не скрывается за дверью парадной. В парадной совсем темно — снова кто-то выкрутил лампочку, вот же черти. Федя поднимается: первый, второй, третий… — как может беззвучно отпирает дверь в квартиру, пытаясь не бряцнуть лишний раз ключами. И сразу щурится, когда в глаза бьет резкий электрический свет. Лена — белая сорочка, теплый махровый халат, волосы распущены по плечам, явно готовилась спать, но сна ни в одном глазу, — выглядывает из гостиной. — Что-то ты рано. — Рано? — Федя указывает на часы в прихожей. — Час ночи. Ты чего не спишь? — Тебя ждала? — Лена уклончиво отводит взгляд, но Федя все-таки не худший мент в отделе и прекрасно видит наспех заложенную карандашом книгу на диване и две другие на полу. Кого-то нельзя оставлять наедине с бутылкой вина, а Лену — со стопкой французских детективов из библиотеки. — Ладно, не ждала… вообще-то, я думала, ты там до утра. — Да ну, нам же не по двадцать, — Федя послушно подставляется, чтобы Лена сняла с него куртку и повесила на крючок, в промежутке чмокнув в щеку. — Другие еще раньше разошлись, это я… задержался… Нормальность происходящего, этой знакомой до последней черточки на линолеуме домашней сцены опускается на него пыльным мешком, когда он моет руки. Они уже совсем почти послушные, только линии на запястьях не сходят до конца, порозовевшие, тонкие, но заметные, если знать, куда смотреть. Федя сует нос в шкафчик за зеркалом, мажется мазью от синяков. Не хватало еще объясняться, если Костя завтра спросит, откуда. Из шкафчика пахнет смесью ленкиных духов и его дешевого одеколона, который давно пора вылить, но всё не поднимается скупердяйская рука. На плите свистит чайник, когда он заканчивает. Федя вытирает мокрые руки об кухонное полотенечко, клюет Лену в щеку. — Спать пора, а ты чай разливаешь. Мало мне утром будет похмелья, еще и не высплюсь, да? — ворчит тихонько. Лена легонько треплет его по носу, щекотно и смешно. — Вот ты чаю и выпей, чтоб похмелья не было. Я сейчас еще и пирожки достану. — Ну, если пирожки… Так и сидеть бы, болтая ложечкой в чашке с чаем, на кухне с любимой женщиной, и не думать ни о чем больше. Федя смотрит в чашку, а Лена — на него, и под этим взглядом его неуклонно начинает разбирать беспричинное веселье, губы трогает улыбка, и Лена тоже улыбается и потом спрашивает хитро: — Ну? — Что? — Ничего. Рассказывай, — она ставит подбородок на кулачок. — Как отметили, кто там был, что ему надарили, где ты потерял галстук… Желудок проваливается в мертвую петлю, делает оборот и снова встает на место, Федя машинально проверяет — галстук все еще в кармане, не выронил. Хотя выглядит он, конечно, так себе, измятый и изжеванный, как черт знает что, как будто им собаки играли. Федя его на стол выкладывает, пальцы сцепляет в замок, и чем дольше он возится, тем любопытнее смотрит Лена. Ушам и шее становится жарко, и Федя трижды чешет в затылке и трет над воротничком рубашки, прежде чем крякнуть и вздохнуть. — Господи. С чего бы начать.