разит известью

Тремор пробирает руки, каких только усилий стоит Юре не выронить пистолет. К голове кровь прилила и стучит по ушам, или здесь настолько тихо, что тот слышит биение своего сердца? Хочется рвануть с места и скрыться в тёмном углу, закрыв руками макушку, покачиваясь из стороны в сторону, бубня под нос, что это был не он. Это не мог быть он. Выбрать деньги вместо дружбы. Как опрометчиво. Смирнов шёл в академию с осознанием того, что будет человеком моральным и законопослушным, с такой уверенностью, искринками в глазах произнося присягу. Сейчас волосы липнут к капелькам слёз на щеках. Больно саднят мелкие ссадины по всему лицу. И зрачки, всё также смятенно бегают, то к Хмуровой, то к Грому. Клетчатая сумка, на дне, полнящаяся деньгами, валялась у ног Юры, ожидая того, что вот-вот Смирнов придёт в себя и вновь возобновит начатое. А в голове столько мыслей. Ни одной о деньгах. Куда бежать? Прятаться? Далеко ли сможет свалить? А в розыск, когда подадут? Домой забежать успеет, вещи собрать? Уже и не важно в общем-то. Из длинного проёма видны свечения фонариков, за ними приглушённые голоса. Прокопенко первым мчится, чуть не оступается у самого входа. За ним группировка в форме. Федя едва ли не падает перед Костей. Руки неуклюже пытаются пульс прощупать, ладонями по телу раненого бродят, успокаивают. У Феди немой вопрос в глазах. Смирнов с места так и не двигается. Прокопенко лепечет что-то. У Юры будто уши заложило, приходит в себя только когда его за плечи трясут. — Юра! С Костей что? — мычит на выдохе друг, инстинктивно впиваясь сильнее в заляпанное пальто, как за спасательный круг. — Я… Хмурову подстрелил, — голос тихий, в горле скрепит и дерёт мягкие стенки. Взгляд пустой, белки покрасневшие, веки щипит. Взор опускается. — А Костя? Костя что? Заминка. Губы будто бы слиплись навсегда. Может оно и к лучшему? Смирнов больше ничего не хочет говорить, никому и ни о чём. Хочется провалится сквозь землю, спрятаться во вьющихся корнях, забыв о том, что этот день когда-то существовал. — Хмурова в-выстрелила. В голове не успел произойти полноценный мыслительный процесс, неосознанная ложь во спасение сама слетела с языка. Сердце на секунду перестало биться, предполагая, что сейчас его нелепый обман вскроется, а на руках окажутся тесные металлические наручники. Вместо этого, тяжело дыша, Прокопенко выпускает плечи и отходит назад. Как же разит известью. * * * Сохранить сонный режим не удаётся. Перекатываясь с боку на бок, мыслей меньше не становится. Всё тело мерзко потеет, прилепляя к себе пододеяльник и наволочку. В груди что-то жжёт, прожигая огромную дыру в груди, испепеляя потихоньку все органы. Федя недавно звонил, говорил, мол, Костю подшили, подлатали, совсем как новенький, а сам шовчик прям не заметен. Смирнов отнекивается, то рвёт его, то температура под тридцать восемь, то сил с кровати встать попросту нет. На работе отгул на некоторое время дали. Это самое ужасное. Он не может заставить себя выйти на улицу, приходится мотать срок в четырёх стенах со своими раздумьями. А если бы Гром не очнулся? Что бы с Игорьком было б? В детский дом отдали бы? И какое бы детство тогда у ребёнка было? Трудное? Хотя, может из друзей кто взял. Вроде Прокопенко. Он друг надёжный, и отцом бы был любящим и оберегающим. Не то что Юра. Он мог оставить ребёнка без отца. Без единственного родителя. Смирнов в подушку мычит. Притягивает к себе ноги как можно ближе, едва ли клубком не сворачиваясь. Где-то под животом скрутил узел страха с привязанным камнем на конце. Кто бы если не Костя Гром так блистательно раскрывал все дела отделения? Да у всех кишка тонка. Тут каждый трясётся получить пулю в лоб. Пока одни боятся, Гром делает. Во рту пересохло. Босые ноги медленно ступают по сквозняку. Совсем позабыл об окне, что было открыто ещё с прошло дня. Руки ничтожно подрагивают, беря полупустой стакан. Холод стекла, ощутимо печёт губы. Кашель терзает горло, выбивая весь воздух из лёгких. Что если Костя расскажет всё? Всё как было. Совсем не Елена в него стреляла, а его самый надёжный напарник Юрий Смирнов. Будут ли ему выламывать петли у двери, или же всё-таки для начало спокойно постучат? Как он в глаза Феди взглянет? Если его выдадут, он спустит курок быстрей. Обратно вернуться в кровать не удаётся. Ноги всё так же обдаёт холодным потоком. Тапочки что ли прикупить. За время затяга, дым слово заполняет всё тело, на выдохе выгоняя здравый смысл. Юра в одну точку пялится. Сигарета почти вся истлела. Юра выстрелил первым. Голова не соображала, руки были будто сами по себе, то тянулись к деньгам, то к пистолету на поясе. С прояснёнными мозгами, Смирнов понимает, что Гром бы никогда не выстрелил первым. Только после него. Что он и сделал. Гром спустил палец под страхом и неожиданной вспышкой. Юра всё ещё не понимает, почему в тот момент он не получил заслуженной пули в область сердца? Неужели Костя не всё просчитал? Хотя под веществами сложно что-либо контролировать, особенно количество выпущенных патронов. Он должен увидеть Костю. Живым, здоровым. * * * Несколько дней Юре понадобилось чтоб собраться с силами и прийти под дверь к Грому, но до этого стоило дождаться самой выписки Кости и желательное отсутствие Игоря дома. Но сделать последний шаг к преодолению себя, так и не выходило. Переступая с ноги на ногу, рука поднималась, чуть было соприкасаясь с дверью, но сразу же одёргивалась, сжимаясь в кулак. Взгляд поглядывал на длинный проём ведущий к выходу. Силуэт бродил туда-сюда, не находя себе места. Смирнов отсчитывал время. Один. Два. Три. Таких же три стука резонирующе расплылись по дверце. Первые мысли были о том, что валить оттуда надо, и как можно скорее. Но он вновь не смог отодрать ступни от пола. Шевельнутся было страшно. Сердце зашлось бешенным ритмом, под который оттанцовывали внутренние органы. В притаившей тишине, слышен скрипучий диван. Медленная, неспешная поступь. Только бы не заглянул в глазок. Замок отпирается. На пороге стоит Костя. Живой, здоровый. Ну, дело сделано, можно и дёру дать. Волосы растрёпаны, смотрят в разные стороны. Лицо само по себе выглядит помятым. Глаза такие уставшие и печальные. Зрачки не отражают того света жизни, которое присутствует у обычных людей. Растительность на лице долго не подвергалась уходу. Хоть одежда была прежней. Лицо Грома заметно напрягается. Губы Юры несколько раз мелко раскрываются в попытке что-то выдавить из себя. Глаза торопливо бегают по лицу напротив, стремясь считать эмоции. — Кость, — Смирнов страшиться своего же голоса, так внезапны, слова из его уст. — М-мне жаль. Не этого я хотел. Я, то есть, вообще ничего не хотел… Юра выдыхает через нос, опуская взор, прикрывая веки. Он не видит в ярости ли Гром, а может он испытывает отвращение, он уже замахнулся на него? Ничего после не следует. Ни оплеухи, ни удара в солнечное сплетение, ни ответного выстрела. Потупив головой в пол, набравшись духа, Смирнов вновь смотрит в глаза. Глаза в глаза. Тяжкий выдох через рот и фигура отходит в сторону. — Пройди. Ноги, ощущаются, механическими, делая такие странные движения вперёд. Дверь за ним прикрывается. Юра никогда дома у Грома не был, адрес знал. Быть, не был. Всё такое потрескавшееся, старое, разрушенное. Пыль витает в воздухе, забиваясь в носу. Окна дают солнечные лучи, проникающие во всю квартиру, непроизвольно глаза щурятся. Диван промят, а подушка на нём, ещё чуть-чуть и свалится. С кухни тянет каким-то крепким чаем. бодрит хорошо. — Я первым дуло наставил, — прохрипел голос, проходящий мимо, присаживаясь на стул у окна. — Я был лишён ясного ума… Юр, я б никогда на тебя пистолет не наставил. Руки потянулись за пачкой сигарет у края стола, спички также близко подвернулись. Костя протягивает и Смирнову. Тот мешкается, но руку всё же протягивает, делая пару шагов навстречу. Нос теперь забьёт не только пыль, но и запах горького дыма. Юра на соседний стул опускается. — Федя тебе передал мои слова? — робко, осторожно. — Передал, — Гром сделал затяжку, — я твои слова подтвердил. Смирнов смотрит пристально, словно ждёт, признания Кости, что всё это лишь шутка, и бобик с милицией уже ждёт его во дворе. Но тот молчит. Юра отворачивается, погружаясь в свои мысли. — Юр, — Смирнов в одну секунду переводит взор обратно на друга. — Помоги, бинты поменять. Вновь глаза в глаза. Юра не откажет, он не может, и Гром знает. Они оставят с собой ту несогласованную ложь, которую Костя охотно подхватил. Оба возможно больше этой темы никогда не поднимут, но оба будут думать о ней. Возможно не обойтись без косых взглядов друг друга, но, если без этого они не смогут всё также быть вместе, можно и потерпеть. Юра не забудет тот разящий запах извести, гуляющий по его сознанию.