Осколки под ногами

Каждая история любви красива, но наша — моя любимая.

Это ощущается так странно, будто кистью гневно махнули на холст, и в белоснежную бумагу яркими кляксами врезались краски. Будто в груди медленно надувается воздушный шарик до тех пор, пока не начнет звенеть и трещать. Острый кончик иглы — оглушительным «бум». Будто долгий полет со скалы: тело расслаблено поддаётся потокам ветра, и перед глазами проносится жизнь вереницей коротких кадров. А потом вода в горле, ледяная, она же сдавливает виски, она же наполняет солью лёгкие. Прощай, спокойные мысли. Будто кто-то усердно натирает смычком струны, заставляя их трещать и позвянькивать от напряжения, громче, громче, яростнее, пока хлопок лопнувшей струны не прекращает игру увлёкшегося виртуоза. Испуганная скрипка выжимает из себя остатки дребезжащих нот во внезапно оглушительной тишине. У Кавеха так тоже карандаши иногда ломаются. Сгибает их пополам, пока зубами терзает губы — они кровят, а карандаши жалобно потрескивают. У Хайтама это чувство внутри как по щелчку пальцев, только магии не происходит, в воздухе не появляются порталы в невиданные миры и — о семеро — даже свет не загорается. Вообще ничего не происходит — он лишь глазами моргает на этот немой щелчок, а архитектор уже под ним, уже задыхается, снова кусает губы, снова тянется ладонями, снова-снова-снова-снова. Дурацкое снова, которое Хайтам тоже хотел бы стереть одним щелчком пальцев. Но пальцами так-то щёлкать он не умеет — только языком раздражённо, но и от этого никаких чудес не происходит. Разве что Кави ломает мышцы лица в какой-то натянуто-острой ухмылке, пряча взгляд где-то за взлохмаченной чёлкой. От этого чувства сердце каждый раз загнанно ломится из груди, задыхаясь, а когда всё же выпрыгивает, Хайтам никогда не успевает его поймать. Так и падает на землю, разбиваясь вдребезги. Мы сейчас не о сердце Хайтама — Кавеха. На его осколках происходит дурацкое снова-снова-снова и снова до тех пор, пока губы не сотрутся в кровь, а в лёгких не останется дыхания для одного. Забавно, что для двоих его всегда достаточно. Для одного — нет. Чтобы дышать одному, надо крепко стискивать зубы и заталкивать воздух в лёгкие с тихим злобным свистом. Чтобы выдыхать, нужно обязательно получать поддых, неважно чем. Слово, взгляд, усмешка. В крайнем случае и острый локоть пойдёт, главное выдохнуть. Хайтам и сейчас выдыхает, крепко зажмуриваясь. Под веками в темноте водят хороводы мушки, преимущественно красные, с редким пшеничным, прямо как патлы Кавеха — только вот их выдернуть можно, а собственные глаза… вообще-то тоже в теории, но не хотелось бы. В душе как-то некстати с тихим свистом воздух забирается в шарик, тоже, наверняка, красный, рубиновый, с белым SOS на раздувающейся резине. Сколько секунд до зловещего щелчка? До злорадного «бум». До стёртого о чужие губы «снова». — Ты в курсе, что ссоры можно решать не только криками? — спокойно говорить не получается. Не с Кавехом. Не в такой обстановке, когда каждый взгляд — либо стрела в сердце, либо подсечка. Хайтам не привык падать в ноги, а сердца у него, видимо, нет. Иначе бы и на его осколках они давно устроили бы свое стёртое друг о друга «снова». — Ты в курсе, что ссоры можно избежать, если хотя бы немного уважать своего соседа? — ядом шипят в ответ, и наполнить бы этим ядом шарик в груди. Лопнет — Хайтам сразу падёт. Просто падёт, а не «снова». Закроет глаза, перестанет дышать. Перестанет слышать, видеть, ощущать. А то как-то слишком много одного Кавеха на все его органы чувств. Они не выдерживают. А ещё ссоры не решают такими горизонтальными способами, но об этом почему-то умалчивается. Плотно сжимается между побелевших от гнева губ. Устало втирается указательным и средним пальцем в переносицу. Хайтам слышит, как звенит шарик в его груди, Кавех делает предупреждающий шаг. Выпад вперёд. Удар, тот который под дых. — С тобой лучше вообще не разговаривать, чтобы не поглупеть, — остановиться — сродни пытке. Это такая своеобразная прелюдия: обласкай партнёра самыми нелестными словами, а потом вдави их в чужую кожу россыпью красных отметин от шеи до пупка. Хайтам не получает от этого никакого удовольствия, но яд перекатывает на кончике языка почти что с наслаждением. — Забавно, что это говоришь ты, тот, кто первый вечно начинает диалог. — Всё ещё питаю надежду, что я сподвигну тебя поумнеть. Или хотя бы попытаться. У Хайтама язык — помело. Обычно — правдивое. Обычно он просто говорит правду. Проблема в том, что правда Хайтама обычно изобличающая и ранящая. Проблема в том, что «обычно» это всегда, когда не с Кавехом. С Кавехом его язык — обычное помело. Просто с Кавехом у него в груди надувается шарик, и, возможно, разбирайся он в анатомии чуточку больше, понял бы, куда так сильно давит этот шарик, на какие точки в его голове, грудной клетке или куда там, что мозг напрочь отключается. Не заводится. Так, рыпается иногда, пытаясь судорожно нажать на «стоп», но о каком стопе может идти речь, когда там шарик в груди, который вот-вот разорвет её в клочья? — Лучше бы ты вообще молчал. Это звучит почти обиженно. Обида Кавеха — красная тряпка на корриде. Хайтам не бык и даже близко на него не похож, и тряпка вообще-то у него в руках. Он ею взмахивает изящно, искусно, проходясь языком по губам, изгибающимся в лёгкой усмешке: — Попробуй заткни. Забавно, что шарики в своей груди чаще всего тоже он лопает собственноручно, пока Кавех просто ведётся на дурацкую тряпочку. На глаза — никогда. На ласку, нежность, тепло и заботу — никогда. Хайтам не проверял — просто знает. Просто отчего-то делает из этого аксиому. «Снова» стискивается между вжатым в стену ухмыляющимся Хайтамом и гневно дышащим ему в губы Кавехом. То, как мечутся пшеничные пряди от яростных вздохов и выдохов, можно назвать искусством. Искры пламени в огненном взгляде напротив — шедевром. У Хайтама жадный блеск в поблекших лазурных глазах, а в ушах звон от удара затылком об стену. По венам вместо крови бежит предвкушение — на вкус самое сладкое. — Прекрати, — голос отчего-то ломается вовсе не в гневном, рычащем шёпоте. Он отчего-то жалобно ложится на губы и дрожит, прямо как натянутая струна, — прекрати уже. Хватит. Хайтам почему-то именно сейчас ощущает, как больно, оказывается, топтаться на осколках сердца Кавеха. — Что прекратить? — хмурится. — Не вынуждай меня уходить. — Что? И вот тут стоит остановиться. Иногда чувство, то самое чувство, что Хайтам иронично зовёт лопнувшим шариком, то самое чувство, когда напряжение доходит до своего предела и выливается в приятное «снова», иными словами, когда крышу срывает, когда терпение заканчивается, догорающая спичка, все дела — так вот, именно это чувство иногда заканчивается не оглушительным «бум». Иногда спичка не успевает догореть, иногда в шарике делают крохотную дырочку, позволяя воздуху тихо-тихо спускать надутую до треска резину, иногда кто-то ловит прямо над кромкой воды, хватает нерадивого художника за запястье, не позволяя испачкать холст в порыве чувств, или просто убирает смычок, жалея лопающиеся струны. Вот так бывает иногда. Бывает, что долгожданное «бум» не происходит, а зубы крошатся друг о друга от негодования. Как так? Где моё долгожданное «бум»? У Хайтама в груди медленно посвистывает сдувающийся шарик. В этот обычный вечер всё как-то чересчур необычно, начиная с обычно не забирающего чужие ключи Хайтама, который в последнее время делает это необычно часто, продолжая обычно не дожидающимся у порога Кавеха (тот бы сразу явился и спалил бы дотла своей яростью), заканчивая вот этим вот, этим… чем? Что это, блин, вообще было? — Куда уходить? — недоумённо моргает. Промаргивается. У Кавеха напротив на лице ни одной искры злости и отчего-то серая-серая, такая же как глаза у Хайтама, печаль, обида, тоска. Что там ещё из тяжёлых, тянущих чувств есть? Вот все припечатаны, будто палитру из блёклых красок в холст вдавили. Под ногами у него внезапно что-то хрустит. И секретарь почти вспоминает про сердце, а потом бросает взгляд в пол и снова удивлённо моргает. Когда они успели снести стакан? Или это не стакан? Откуда на полу вообще осколки? Почему Кавех вообще топчется по этим осколкам? Почему он вообще босой? — Ты зачем попёрся по стеклу без обуви? Кави бросает безразличный взгляд на пол. Разглядывает кровавые разводы на ковре, глядит выше, снова глаза в глаза и хмыкает равнодушно: — Не заметил. Как будто и не больно совсем. Конечно, это вам не по сердцу топтаться. Осколок в стопе — почти что пёрышком по рёбрам. Становится как-то совсем не так. Не как обычно, когда дыхание на двоих, губы в кровь, сердце одного под ноги, другого в чужие руки — Кави с ним, на удивление, нежный. Хайтам со вжимаемым в него Кавехом всё ещё подпирает спиной стенку. Всё ещё недоумённо пялится в ответ, пытаясь собрать мысли в кучу. В душе тихо посвистывает спускающийся шарик. — Отойди от меня, — вздыхает. Кави не двигается. — У тебя ещё и со слухом теперь проблемы? — совсем даже как-то беззлобно, вымученно, — отойди, надо убрать стекло и- И раны твои обработать, больное ты создание — это тоже между ними повисает уже вместо осточертевшего «снова». Кавех вздыхает. Морщится, ага, видимо, всё-таки больно, зараза. Отступает на пару шагов назад — больше не получается. Ноги подкашиваются, а с губ рвутся болезненные стоны. У Хайтама — вымученные, пока он подхватывает архитектора под мышки и осторожно усаживает на диван. — Даже не вздумай вставать, — и взглядом ещё приколачивает, — я сейчас вернусь. Пока он там возится в поисках аптечки, совка, веника, наводит себе ромашковый чай, чтобы успокоиться, пару минут втыкает взглядом в никуда, уперевшись руками в столешницу и прислушиваясь к свисту почти сдувшегося шарика, Кавех успевает накалякать своей кровавой ногой пентаграмму или что-то очень на неё похожее, Хайтам не берётся утверждать. Почти даже не смотрит на его кровавые художества — лишь на бледное лицо и обиженно поджатые губы. Или не обиженно. Может, ему просто больно. В плане физически, вы вообще его стопы видели? Там месиво. Вот Хайтам и присаживается рядом, прямо на пол, предварительно собрав веником осколки. Даже не торопится, смотрите на него. Тут у человека всего лишь-то стекло в ноге. Много стекла. У Хайтама всего лишь-то трясутся руки и ему впервые до усрачки страшно обрабатывать чьи-то раны. Больнее делать совсем не хочется. — Лей уже, — безразлично фыркают сверху, когда секретарь слишком долго держит перекись над раной, не решаясь, — как словами разбрасываться, так ты горазд. Думаешь, это будет больнее? — снова виснет между ними вместо желанного ранее «снова». И Хайтам льет. Сверху, где-то над макушкой поток нецензурной брани смешивается с болезненным шипением, а нога ожидаемо дёргается. Хайтам, уже наученный после вынимания всех осколков, лишь удерживает её, сжимая крепче. — Надо зашивать. — Плевать, итак пройдёт. — Совсем больной? В твоей голове, что, действительно ничего нет? — Мне казалось, ты уже давно в это уверовал. Хайтам со свистом втягивает воздух. Тихо выдыхает. Спокойствие. Он само спокойствие. Даже если над ним и наседает огненная буря, это буря всё ещё истекает кровью и сдерживает слёзы от боли. Иногда с бурями стоит быть чуточку нежнее. Иногда, но хочется-то ведь всегда. — Кави, успокойся. Тебе нужно в больницу. — Да никуда мне не нужно, — психует, пытаясь выдрать ногу из хватки, — отпусти, я спать пойду! Хайтам поднимается с колен так неожиданно, что Кавех испуганно округляет глаза, инстинктивно отклоняясь назад. Подальше от этого бедствия. Ему хватит осколков в ноге. В груди не надо. На плечи ложатся ладони, грубо сжимают, слегка встряхивают. — Прекрати, слышишь? Это не шутки, Кавех, я серьёзно тебе говорю. Хочешь вообще без ноги остаться? — Не драматизируй. — Мне прочитать тебе лекцию о заражении крови? Знаешь, что такое сепсис? Нет? Я попрошу Тигнари рассказать тебе во всех подробностях. — Просто забинтуй её. — Кавех- — Нет, я сам забинтую, вали спать. — Кавех! Рявкает Хайтам, и в комнате внезапно воцаряется такая оглушительная тишина, что слышно, как тикают часы на прикроватной тумбочке Кавеха в другой комнате. У последнего губы обиженно поджимаются и подрагивают, а глаза снова прячутся под чёлкой. Обычно кричит только Кавех. Хайтам — никогда. Хайтам доводит до точки кипения своими ухмылками, ковыряется в груди словами и поджигает кровь взглядами. Кричит — никогда. Сегодня вечер по всем канонам необычный. Хайтам устало трёт ладонью лоб, второй снова хватаясь за плечо архитектора. Вдруг исчезнет. — Послушай меня. Не знаю, на что ты так сильно обижен, что вопреки здравому смыслу, продолжаешь со мной спорить вместо того, чтобы просто сходить в больницу, но мы можем это обсудить, а потом вместе сходить к лекарю. Идёт? Пожалуйста, скажи, что идёт, потому что это буквально первый монолог во всей жизни Хайтама, который он обдумал, прежде чем вывалить на Кавеха. Кавех, к слову, подозрительно отмалчивается, обнимая себя руками. Хайтам устало приземляется на диван рядом с ним. — Куда уходить? — Что? — Ты сказал, чтобы я не вынуждал тебя уходить. Я спрашиваю: «Куда?». — … — Я не телепат. — Да что ты говоришь? — Кави, о семеро, ты можешь просто открыть свой рот и сказать человеческими словами, куда ты там собрался уходить и почему я вынуждаю тебя это сделать? — Почему? Ты ещё спрашиваешь? — цепляется за последние слова, взвиваясь на одном месте как змея, — а что ты тогда пытаешься сделать последние три месяца? Последние три месяца это примерный промежуток времени их сумасшедшего «снова», которое Хайтам чисто из вредности не хочется называть сексом даже в мыслях. — Что вообще? — Ты неоднократно забирал ключи, выкидывал мои вещи, всячески тыкал в мою нехватку денег и даже привёл домой девушку! У Хайтама в голове ноль мыслей. Только чистое, невинное такое удивление, горящее чуть ли не вопросительным знаком в пыльно-лазурных глазах. — И ты решил, что я пытаюсь тебя выгнать? — А ты не пытался? — неверяще фыркают в ответ, складывая руки на груди. — Нет. Ты же даже не спросил, почему- — Ну уж нет, — перебивает Кавех, закрывая рот ладонью, — не говори этого. Я спрашивал. Миллион раз спрашивал, не ври. Мне напомнить тебе, что именно ты отвечал? Хайтам прикрывает глаза, качая головой. Да тут просто хлам валялся. Решил, что тебе было бы полезно проветрить голову. Вдруг у тебя память не распространяется на денежные долги? У вас бывало такое, что хочется убить себя за собственные слова? Вот у Хайтама да. Выдыхает, борясь с собственной совестью. Взглядом указывает на прижимающуюся к губам ладонь, выразительно выгибая бровь, и Кавех лишь съёживается весь сильнее, одёргивая её будто обжёгшись. — Я не пытался тебя выгнать, — качает головой, — только обидеть. — Поздравляю, у тебя получилось, — сухо припечатывает в ответ. — Я вижу, — шёпотом куда-то в сторону. — И как? Доволен? Мне можно поинтересоваться, зачем? Или я должен сам осознать своей пустой головой? Хайтам поворачивается всем корпусом к Кавеху, стараясь вообще не смотреть в полные слёз огненные глаза. Как бы не потухли. О семеро, пожалуйста, только не потухните. — Потому что ты мне, — затыкается, кусая губу, — потому что я тебя люблю. Вот так просто, прикиньте? И встаёт под молчаливо-шокированный аккомпанемент Кавеха, сгребает веником осколки и ретируется на кухню, неуютно передёргивая плечами от врезавшегося в лопатки удивлённого взгляда. Возвращается обратно, правда, уже секунд через десять, может, пятнадцать, когда из зала слышит красноречивый бух и кучу нечленораздельных, но явно ругательных слов, среди которых отчётливо слышится лишь: «Хайтам, твою мать». Кави на полу, вероятно снова собрал стопами, а теперь ещё и ладонями осколки, на лице полное страдание, и, о семеро, да что ему все неймётся? — Ты не можешь спокойно посидеть пару минут? — фыркает раздражённо, поднимая нелёгкого, между прочим, архитектора на ноги и снова осторожно усаживая на диван. — Мы что, в детском саду? — также раздражённо фыркают в ответ. — Что? — Тебе сколько лет вообще? Ты нормальный? Любишь? Ты идиот? — Сначала сформулируй, потом говори. — Уж прости, не могу, мне как-то никогда не признавались в любви придурки, которые только и делали, что портили мне жизнь! Ауч. А вот это действительно слышать неприятно. Хайтам даже морщится болезненно, хотя осколки в ноге явно не у него. — Прости. — Да знаешь, куда я тебе эти извинения засуну сейчас?! — Успокойся. — Успокоиться?! Ты только и делал, что издевался надо мной, а теперь в чувствах признаёшься? И хочешь, чтобы я в это поверил?! Хайтам переводит свой спокойный взгляд на Кавеха и недоумённо вздёргивает бровь, складывая руки на груди. Он во всей этой ситуации вообще подозрительно спокойный. Представляете, оказывается, когда признаёшься себе в своих чувствах, становится легче! А когда ещё и Кавеху, то вообще на всё по барабану. Так легко на душе, и никакие шарики не мешают. — Стал бы я спать с тобой по-твоему? — Да кто тебя знает! — Не стал бы. Кавех замолкает. Дуется, почти сопит недовольно, руками себя обнимает, отворачиваясь весь. — Тебе надо в больницу. — Достал ты с этой больницей. — Я сейчас тебя силой туда потащу. — Только попробуй, — угрожающе скалится, — и тогда- — Тогда что? — Тогда, — бегает взглядом по комнате, пытаясь за что-то зацепиться, — я сожгу твой письменный стол. И все документы. Всё сожгу, понял? Хайтам почти улыбается, прикладывая руку ко лбу. Качает головой. — Кавех, когда я пустил тебя в свой дом, — и в сердце, и в душу, — то готов был к тому, что ты в первый же день разберёшь его по кирпичику, — и потопчешься на внутренностях. — Делай что хочешь, но сначала в больницу. Кавех кусает губы, обиженно отворачиваясь. — Зачем надо было вести себя как придурок? — Я не хотел, чтобы ты знал. — А что плохого в том, чтобы я узнал? Хайтам даже не берётся перечислять. Вот серьёзно. Он уже морально готовится ко всему, что ждёт его, как только Кавех выйдет из шокового состояния и осознает. Осознает, что в него просто и так по-дурацки влюбились. — Ничего. Тем не менее, говорит он. Ему вообще-то надо в больницу Кавеха уговорить пойти, так что лучше вообще не перечить. — Вот и я думаю, что ничего, — поворачивается внезапно довольный, улыбается хитро, аж поджилки от страха трясутся. Чего задумал? — вёл бы себя адекватно, узнал бы, что я, вообще-то, тоже люблю тебя. А так он не узнает, ну да, ты же не сказал ему об этом вслух только что, гений. На этой мысли заканчивается весь Хайтам. Замирает недвижимой статуей, глядит недоверчиво, бровь приподнимая, мол: «Ты за меня придурка не держи». Очень смешная шутка. В груди даже как-то больно, сердце-то, оказывается, есть, не только же шарикам там ошиваться? Кавех закатывает глаза. — Стал бы я с тобой спать по-твоему? Хайтам открывает рот. Хмурится. Закрывает. — Вот и я думаю, что не стал бы. А ларчик просто открывался. — Ты если язык от счастья проглотил, то хоть, не знаю, мигни там, рукой помаши. Обними. Поцелуй. Хайтам делает почти всё. Мигает. Машет рукой в сторону выхода из дома. — Раз уж мы разобрались, то теперь тебе ничего не мешает сходить уже в больницу и зашить свою рану, придурок ты бледноволосый, кто тебя вообще просил по осколкам ходить? Кавех разрывается нецензурной бранью, пока его просто стягивают с дивана со всей неприсущей обычно Хайтаму в отношении к архитектору осторожностью и тянут в сторону выхода. — Я тут ему в чувствах распинаюсь, а он- — Я с удовольствием послушаю о твоих чувствах, но после того, как тебе наложат швы. Если тебе угодно, то хоть пока их будут накладывать. Хватит упираться, тебе же не пять лет. — Сказал человек, который вёл себя как влюблённый школьник, дёргающий одноклассницу за косичку. — Мне действительно жаль, Кавех, и стопы твои жаль. Прекрати кусаться. — Да за что я тебя такого придурка вообще люблю? — Ты не единственный, кто задаётся таким вопросом. — Эй! — Идём, Кави, идём. — Ты должен мне поцелуй. Нормальный. — Да хоть сто, только пошли уже в больницу. — Переживаешь? — Не поверишь, если скажу, да? Так и идут: один — хромая на обе ноги и почти повиснув на несчастном секретаре, который, вообще-то, считай главный мудрец, но это вообще мелочи, знаете? Всё это мелочи, и шарики в груди, и краски на холсте, и прыжки со скал, и скрипка, и- Всё неважно. Важным оказались даже не осколки стакана под ногами, что снёс Кавех по неосторожности, а осколки сердца, что они оба усердно топтали, пока прятали собственные чувства под завесой страсти, нелюбви, вражды, неприязни. Хайтам просто не знал, что сердце это можно было взять в руки, и никто бы его не остановил. А Кавех… а Кавех давно так и сделал. Пригрел в ладонях, чтобы было за что называть Хайтама бессердечным. Жаль, что теперь не получится.