всё зря.

Холодильник угрюмо жужжит на узкой кухне, освещённой светом одинокого фонаря с улицы. Олег опустошенно просиживает эту ночь на хлипкой табуретке времён его прадеда, прожигает взглядом дыру в белом, пошедшем пятнами и пузырями столе с находящимися невпопад солонкой и старой кредиткой на нем, подобрав ногу под себя и прикусив губу. До боли, казалось бы, но вряд ли что-то настолько мелочное сможет доставить ему хоть долю таких же страданий, остаётся лишь рефлексировать. И курить. Только придётся на крыльцо выйти, Серёжа запах недолюбливает, особенно, по утрам. Хотя в такую пору его вообще ничего не устраивает, на самом деле.

***

Ввалившись в относительно протопленное помещение с колкого мороза, Волков притащил две шоколадки и банку дешевого энергетика — жутко хотелось друга порадовать. Друга ли — неясно как питерский день. Вроде глухой ночью о новом ухажере без умолку болтает, ногами экспрессивно в воздухе перебирая, надлежит только слушать, скрепя и без того разъебанное сердце, а вроде, как сейчас, на шею кидается с писком, чуть ли не сваливая с ног. Может, это и любовь, смеет когда-то предположить Волков. Не такая, как всегда, как везде, у них своя. Особенные чувства. Хотелось бы рассмотреть в ясном родном взгляде их, а получается лишь непроглядные зрачки-блюдца. Черт, да нихуя это не любовь.       — Серый.. Ничего ему «Серый» не обещал, а Олег и не просил, словно чудовищный родитель, потакающий даже рискованным, слишком рискованным, капризам дитятка. Серый ведёт ажурными ресницами, юрко выхватывает лишь напиток и резко ускакивает в комнату. Надоело ли это Волкову? Никак нет. Это ведь часть Сергея, успокаивал себя Олег. Ему тяжело, стрессует ведь по жизни, но он скоро перестанет, бросит. Не сегодня, так завтра. Бросишь же, Серый? Спустив какое-то количество времени на разбор продуктов и приведение себя в порядок, Волков, скрипнув заедающими петлями, прокрадывается в обитель великого и ужасного. Тот даже не огрызается навороченно, мол, «личное пространство, ты его не уважаешь». Валяется на красках своих потому что, рубанулся и спит, уткнувшись в сгиб локтя в потасканной заляпанной толстовке. Ага, понятно. Значит, процедура стабильная. Подплывает на цыпочках, щупает пульс, облегченно выдыхает, еле слышно в вязкой тишине и, подхватив недо’разум’ение, перекладывает его на поверхность помягче. Бросает взгляд на свежесозданные картинки — хаотичная дикая хтонь акрилом, ничего нового. «Бля, переставай ты в игрушки долбиться, Серый, видишь, какая у тебя мозга подвижная, какую адскую жесть вырисовываешь постоянно.» Олег споласкивает кисти в детской «непроливайке», измызганной краской, купленной когда-то за смешную цену. Промакивает, педантично укладывает на потёртую ткань рядом, пока Разумовский лишь сипло дышит в состоянии полного отруба. Прошмыгивает промыть баночку как можно тише, зыркает недовольно на отражение — слабак ты, Волк, у тебя дружбан очевидно снюхивается на глазоньках, а ты и позволяешь, скотина. Эта здравая часть так и остаётся в зеркале, в комнату возвращается лишь месиво из обожания и желания угодить. Банка отправляется на ту же тряпку башкой вниз, их ждёт долгая ночь, пусть высохнут, пока Олег снова будет -не-спать, пристально следя за дыханием «друга». Следующим вечером Волков возвращается чуть раньше и застаёт Сергея за активным использованием личного пространства. На удивление, тот не выгоняет привычно, не выпихивает чуть ли из квартиры, а лишь приподнимает рыжую голову с отросшими огненными прядями от поверхности и зазывающе тянет:       — Попробуй тоже, Олеж. От «Олеж» сносит крышу, потом от дорожки. Всё зря.