чертовы орхидеи

Джисон хранит каждый лепесток, каждый бутон, каждый стебелёк, который выходил из его легких наружу в чёрном пакете, а сам пакет где то в дальнем углу зала. Зачем он это делает — пожалуй остается загадкой, так он сам не мог ответить на этот вопрос. Вероятно, что Джисону было жаль выкидывать цветы — они так или иначе напоминали о парне, из-за которого это началось. Это должно быть больно — хранить воспоминания причины смертельной болезни, но для самого Хана бутоны таковыми не являлись. Он уже принял факт как есть, почти смирился со своей скорой и мучительной смертью. Он по жизни был пессимистом — Джисон не придавал своему существованию особого значения. Если говорить проще — парень не жил, он существовал. Студенческая жизнь чаще всего не проста — в основном именно в универе впервые осознанно влюбляются, впервые заводят какие никакие отношения, и как к несчастью — впервые заболевают ханахаки. Это ужасное чувство — ощущать, как твои лёгкие протыкают острые корни декоративных цветов, ощущать нехватку воздуха и периодически задыхаться от его перекрывания. Ужасно по утрам вставать не от будильника, а от кровяного кашля и распустившихся в горле бутонов, а после бежать в туалет, чтобы не пришлось закидывать в стиральную машинку постельное белье. И что самое ужасное — видеть причину всего этого повседневно. Видеть ослепляющего красотой юношу с каштановыми волосами, карими, как горький шоколад глазами, прекрасной улыбкой и таким же характером. Он был идеален полностью, от и до, с ног до головы. И разве у такого, как Джисон, был хоть малейший шанс? Этот вопрос вызывает сомнения, но сомнения не в том, как на него ответить, ответ был ясен с самого начала. Сомнения в том, как мягче себе донести горькую, как кровь с этих лепестков, правду. Смирение приходит. Рано или поздно человек привыкает. Привыкнуть можно ко всему, к самым страшным условиям, к самой безумной боли. Но от принятия факта боль не станет слабее, наоборот, с каждым днем лёгкие ноют все сильнее, с каждым днем бутоны выходят все бо́льших размеров. Это пугает. Неужели бедный студент, который толком не успел повидать жизни, не успел выполнить все свои не слишком завышенные планы, студент, который даже не имел отношений, не целовался, не выезжал за границу, умрет от каких то чертовых орхидей, прорастающих в легких? Звучит беспомощно, звучит бездарно и жалко. Джисон жалкий, просто жалкий, потерянный и обескураженный.

***

— Кто сюда белок запустил? — доносится из середины аудитории, когда Джисон вступает в помещение. — И тебе доброе утро, Хенджин, — Джисон улыбнулся, а грудь неприятно сжало. Он притворяется. Притворяется счастливым, добрым и абсолютно здоровым. Джисон не хочет доставлять проблем, не хочет приносить кому либо дискомфорт и быть обузой. Он не думает о том, как из него однажды вырвется роковой букет, о том, как после этого букета его близкие будут страдать еще больше. Их беспокойство в любом случае не поможет — Хан обречен, просто обречен. Так решила судьба, судьба не может ошибаться. Если так произошло — значит так и должно быть. Нужно просто принять как должное. Если так происходит, наверное, так и будет лучше. А сейчас наилучшим решением будет не придавать виду. Натягивать чертову маску улыбки и скрывать чертову боль — это лучший вариант по мнению парня. — Ты домашку сделал? Дай списать, а? У меня совсем времени не было, весь день по дому пахал. Я тебе отплачу чем нибудь, чуть позже. — Хенджин сложил руки в жест молитвы, смотря на друга снизу вверх. — Я это чуть ли не каждый день слышу. — вздохнул тот, открывая тетрадь. —Списывай. — Спасибо! — протяжно поблагодарил блондин. — Ты лучший, угощу тебя ужином когда нибудь. — И это я тоже постоянно слышу. — подметил Джисон, через секунду переводя взгляд в сторону двери. Он. Таких красивых парней как Минхо Джисон не видел никогда, и никогда больше не увидит. Он как яркое солнце средь пасмурного дня — с приходом Минхо все вокруг освещается светом, настроение поднимется, а по телу пробегаются быстрые мурашки, спину пробивает на лёгкий холодок, а к щекам и кончикам ушей приливает кровь. Единственное, что было неприятным с его приходом — покалывающие корни в легких и горле. Когда Джисон видит его в очередной раз в легкие словно вонзается по одному новому цветку. Это заставляет Хана схватиться за грудь, максимально пытаясь не подавать виду. Улыбаться, главное улыбаться.

***

Середина лекции. Монотонная речь учителя, мелкие пометки на доске и незаменимый вид старательного Ли Минхо, который внимательно слушает учителя и слегка покусывает ручку для большей концентрации. Твою ж, какой он прекрасный. Лино красив абсолютно всегда — на лекциях, в столовой, на улице, уставший, сонный, в спортивном зале на физкультуре, где он выглядел особенно привлекательно — почти к каждому концу урока маленькие капельки пота стекали по его шее, волосы были слегка влажными, а дыхание сбитым. Выглядело завораживающие. В себя Джисона вернула уже такая родная боль. Горло и грудь раздирало изнутри так сильно, что он сморщился и не слишком сильно схватился за горло. Только не сейчас. Хан поднял руку и попросился выйти. Прослушав пятисекундное возмущение учителя и конечное согласие он быстрым шагом вышел из аудитории и побежал в сторону туалета. Боль мешала бежать, мешала ходить, мешала дышать. От одного только вида орхидей студента тошнило и становилось максимально не по себе. Орхидеи в буквальном смысле у него уже в косточках сидели. Джисон бежал, бежал как мог, сквозь невыносимую боль, сквозь соленые слёзы, которые накапливались в глазах и совсем скоро должны были потечь по щекам и лицу. С помощью стены, на которую он опирался одной рукой, Хану удалось доползти до туалета, где он зашёл в последнюю кабинку и начал неистово кашлять. В этот раз из него вышел полноценный окровавленный цветок. Дрожащими руками Джисон выкинул орхидею в мусорку и подошел к раковине, чтобы отмыть руки от своей же крови. Он весь дрожал, Джисон был очень напуган, ему было страшно. Боль почти не уходила, стала слегка меньше, но не сильно. Губы дрожали, зубы постукивали, а по телу бежали холодные мурашки. Хан посмотрел на себя в зеркало. Бледный, как мел, и напуганный, как ребенок. Джисон застыл, тупо смотря на свое испуганное отражение. Холодная вода так и текла в раковину, а солёная кровь еще оставалась на пальцах. В груди также ныло, каждый хоть малейший пророст очередного цветка отзывался скрежещей болью. Очень больно. Чертовски больно. Чуть успокоившись, Хан вышел из кабинки и побрёл в сторону аудитории. Сил не было вообще, они вышли вместе с той орхидеей и кровью. Ноги ощущались ватой, а во рту присутствовал неприятный привкус железа. В один момент тело просто отказалось двигаться и даже элементарно стоять. Напоследок выплюнув белый и испачканный в крови лепесток себе на руку, Джисон упал. Упал, закрыл глаза и потерял сознание. Он устал. Он просто ужасно устал.

***

— Что то нашего Хан Джисона давно нет, — спустя некоторое время подметил мужчина, объяснивший строение растений на доске. — Профессор, давайте я схожу за ним! — выкрикнул Хенджин. — Ну уж нет, я вас знаю. Если ты уйдёшь, то тоже не вернёшься. Минхо, сходи-ка ты. Проверь, где он там. В ответ тот лишь кивнул и вышел из кабинета. Неспешным шагом он прошел некоторое расстояние, завернул и увидел почти в конце коридора лежащий силуэт. «Это Джисон?» — пронеслось у Ли в голове. Шаг ускорился. «Это Джисон!» — на половине пути удостоверился Минхо и ещё быстрее подбежал к пострадавшему. Оглядев Хана и проверив его пульс нельзя было не заметить, что тот выглядит мягко говоря не самым здоровым. На губах остались невысохшая кровь, а в правой руке тот самый окровавленный лепесток чертовой орхидеи. Лино заметил правую руку и осторожно поднял часть цветка, испачкав руки в чужой крови. — Это орхидея? — вслух спросил он у самого себя. — Это орхидея… Боже. — на выдохе произнес Минхо. Пришлось приложить усилий, чтобы закинуть Джисона себе на спину. Когда это наконец получилось, Минхо быстрым шагом побрел в медпункт.

***

— Ну, что могу сказать. У него переутомление, и, вероятно, ханахаки. Я не врач, но какой никакой диагноз вынести могу. Мне жаль. — говорила медсестра, складывая руки в замок. —Ханахаки — это же болезнь, которой страдают при невзаимной любви, да? А излечиться от нее можно только дождавшись взаимность от того, кого любишь… Я что то про нее читал. —говорит Минхо, напрягая извилины мозга и вспоминая статьи в интернете. — Верно. При этой болезни в лёгких человека прорастают любимые цветы объекта обожания. При невзаимности страдающий мучительно умирает, превращаясь в «живое дерево». Это заболевание возникает не всегда, а в особо тяжелых случаях, когда человек думает, что обречен на невзаимность. — Понятно, спасибо. Я могу посидеть с ним, пока не очнётся? — Да, конечно. Не буду мешать. — ответила медсестра, постепенно удаляясь. Подождав несколько минут Минхо взял руку лежащего в свою и сжал. — До чего ты себя довёл.

***

Глаза медленно открываются, прищуриваясь от яркого света. В груди необычно спокойно, а одна рука ощущает чье то прикосновение. Он дышит. Дышит умеренно и свободно, легким ничего не мешает. Это было так непривычно, что даже слегка пугающе. Хан приподнял голову и увидел рядом с кроватью сидящего на стуле Ли Минхо, который спал, слегка сопя и держа его ладонь в своей. Кровь прилилась к щекам и носу от смущения и неожиданности. Сказать, что Джисон в этот момент удивился — ничего не сказать. Это было неожиданно. Неожиданно приятно. В это время сидящий на стуле начал открывать глаза, потягиваясь как мурчащий кот и протирая сонное лицо. — Что ты тут делаешь? — первым делом спросил Джисон, ответно сжимая чужую ладонь. — Ты в обморок упал, когда с туалета возвращался. — сказал тот, а через секунду добавил, — Я люблю тебя. Слова застыли комом в горле, глаза округлились до размеров пятирублевой монеты, а румянец на щеках стал отчётливее. —Чего? — Я знаю, что ты болеешь Ханахаки, и знаю, что цветы, которые прорастают в твоих легких — это орхидеи, мои любимые. Я все это время пытался как-то сблизиться с тобой, но у меня не хватало смелости. Если бы я знал, что ты тоже любишь меня, то не прятался все это время. Я заставил тебя страдать, прости меня, пожалуйста. — Чертовы орхидеи, — шепотом произнес Джисон, а потом улыбнулся самой яркой и самой искренней улыбкой. — Я тоже люблю тебя, Минхо. Ли притянул Хана ближе и поцеловал. Необычное тепло разливалось по груди, а проростки цветка словно растворялись из организма. Джисон обнял Минхо за шею, а Ли положил руки на чужую талию. Прикосновения ощущались ожогами на коже, так хорошо и спокойно Хану не было еще никогда. Сердце билось бешено, а губы горели от чужих покусываний. Все тяжелое позади, вся грусть и тоска словно испарилась вместе со смертельной болезнью. Они оба так счастливы, так близки и так любимы, и ни одна чертова орхидея не сможет этому помешать.