Identity

Дождь пошел именно в тот момент, когда нужно было возвращаться с универа. Вот неудача. Вечерело. Небо тёмное, скорее серое, из-за тучи. Большой и растягивающейся по небу. Дождь был сильный, капал и капал. Капли были крупные, разбивались о влажный асфальт, а лужи хлопали под массивными ботинками. Вокруг все торопятся, люди постоянно задевают плечом, но почему-то их не слышно. Только как дождь тарабанит по чёрному зонту. И как немного шуршит чёрная джинсовка, которая успела промокнуть и сейчас кажется неприятно сырой. Комфорта от обстановки не словить, иначе говоря. Носки тоже мокрые, наверное потому, что луж избегать никто не пытается. Впрочем, разницы нет, как и смысла не торопиться домой. Наоборот, очень хочется вернуться. Среди всей суетливой массы людей, которая просачивается через ряды капель дождя, средь лёгкой дымки, то ли из-за погоды, то ли из-за тысячи курящих людей, виднеется силуэт. Парень, молодой. Как школьник, ростом низковат, хотя скорее, такого же. Сидит на бордюре, опираясь локтями на свои колени, не заботясь о состоянии своих дырявых джинс. На его куртке вышивка с акулой. Цвета контрастны, выглядит даже интересно. Странно, что он даже не прячется от дождя. Его волосы мокрые, как и одежда. Но его очевидно это не заботит. Хотя, он всегда был таким. Похуистом. Может быть я и не подошёл бы. Скорее всего, просто прошёл бы мимо. Но почему то, вот я, возвышаюсь над ним, прикрывая его промокшую башку зонтом. Он ему уже конечно не особо поможет, но так или иначе. Видать, не замечая своего прохладного душа, решил поднять голову. Его глаза только блеснули глубоким сапфиром в мою сторону, а на лице возникла глупая усмешка. — Спасибо. — Его благодарность показалась мне странной. Он, так или иначе, обычно такого не говорил. Хоть жизнь его спасай, а такого не сказал бы. А тут явно не нужный ему зонт. — Катился бы ты домой, а не по переулкам шароебился. Узнал всё-таки. Парень этот не первый раз на глаза попадается, скорее даже не так. Дружили мы, когда-то. — Болтаешь много. — он встал. — Опять из дома выперли? Его лицо такое, словно его оскорбили и унизили. Но былая насмешка снова расползается на лице. Медленно и издевательски, до дрожи. Может от холода, но руки начало трясти. — А ты помнишь, да? — Он распинывает воду на асфальте, пялясь вниз. — Потолкуем может, а? — А есть о чем? — Странно, что он предложил. Казалось бы, что никогда интереса он не проявлял. — Столько лет, столько зим. — Он оголяет ряд зубов в натянутой улыбке. Пробило дрожью от того, какая же она знакомая. — А ты все такой же угрюмый пень. Я согласился. Не только с высказыванием, но и с предложением. Еще со школы я не менялся, он прав. Хотя и сам он, кажется, совсем такой же. За исключением странной вежливости, которая проявляется лишь в мелочах, а не в чем-то более крупном. Мы пришли на площадку. Обычная детская площадка, которая находится среди пугающий хрущёвок, высота которых не более, чем шесть этажей. Все дома голубые, а краска облупилась. Рядом еще возвышается острый забор, ограждающий судя по всему школу. Кажется, что тут никто толком не живет, что уж говорить о школе. Зато площадка не самая старая. Ей всего под двадцатку лет, а могло бы быть и под сорок, как в соседнем квартале. Дождь не успокоился, он продолжал тарабанить. Настукивал, бился о лужи, о резиновое покрытие на площадке. Новое, к слову. Видать, все-таки люди тут живут. И чтобы не сидеть с зонтом, мы по глупому пристроились под бледно-синей крышей домика в этом комплексе. Как когда-то давно. Ноги висели, болтались, а лоб упирался в металлический красный прут, который играл роль поручня. Ботинки тяжело тянули ноги вниз. Но глядя на еще более массивные ботинки Скарамуччи, я думаю, что думать об этом будет даже глупым. На его ботинках тоже вышивка. На правом кривая вышивка паутинки, незаконченная. Не разумно было с его стороны, делать это на кожаных ботинках. Не снять же, хотя его очевидно это не волнует. На втором ботинке какая-то непонятная цепочка. Серебряная. Я не думал, что она настоящая. Иначе зачем цеплять серебро на ботинки? Тоже ведь глупо. В общем, на его сапогах были отличительные черты. Мои уже второй год черные, но мне кажется, в этом тоже есть своя эстетика. Хотя скорее, мне все равно. Его кольца стучали по стеклянной банке каждый раз, когда он перебирал ее из руки в руку. Его кольца тоже были массивные, тоже, скорее всего, не серебряные. Не знаю почему я так думаю. Он студент, вряд ли будет тратить деньги на дорогие украшения. Хотя у Скарамуччи была к этому какая-то страсть. Может даже сексуальная, ибо он был впечатлён, заметив в школе у меня пирсинг на брови. А сам губу пробил и хвастался. Странный всё-таки. — Ну? — В соприкосновение со стеклянным горлышком, колечко на его нижней губе щёлкнуло. Я не сразу понял, что он имел в виду. — Рассказывать будешь? Че нового? Его кадык и плечи часто дергались, как будто он невротик. Но узнав это, я бы не удивился. Скорее, даже ожидал бы. — Да ничего особо. У отца видать, деменция в раннем возрасте, съехал в общагу. На этого, айтишника поступил. — Затылок как нельзя кстати начал чесаться. Либо это действие стало для меня слишком привычным. Скарамучча промычал так, будто нашел какой-то подтекст в моих словах. — О как. Ясно. — Скудный диалог. Если честно, я бы хотел домой. Становится холодно и это видно по тому, как Скар растирает покрасневшие костяшки. Ну да, он весь промок. Тут не стоит спорить, кому холоднее. — Не хочешь спросить, как я? Вполне в его манере. Мне всегда приходилось подыгрывать. — Как ты? — Все отлично, дела как по маслу. Тоже в программирование подался, делать мне больше нечего было. — И чего я вообще ожидал от него. — Снова с мамкой поругался? — Признаться, я не осуждаю его за то, что он остался с матерью. Ему было бы сложно прижиться в общаге. Я бы и сам остался с отцом, но если бы не его… так сказать, здоровье. — Типа того. Да мы каждый день собачимся, я скоро в съёмную сбегу, так и заживу. — Тебя каждый день из дома выставляют? — Его лицо вмиг сменяется. Та лёгкость и простота становится иной. Теперь он легко нахмурился, пялясь куда-то в качелю. — Ты всегда темное пьёшь? Оно ж мерзкое. — Очень резко вставляет он, поболтав бутылку. — Светлое горькое, не могу его постоянно пить. — Странно, что я продолжаю ему подыгрывать. Я хотел домой, но сижу с ним на площадке с бутылкой пива. — Мать сказала, что я могу не возвращаться. Она нередко так говорит, но сегодня выглядела даже слишком серьёзной. — Обычно темы переводят, чтобы не возвращаться к ним. Но он отвечает на мой вопрос. Кажется, вопрос про пиво его и вправду заинтересовал. — Да мне похуй если честно, у меня вещи там, я все равно приду и она это знает. Он резко ударяет сапогом в какую-то железку, а цепочка на шнурках брякнула. И блеснула. — Знаешь откуда она? — Он наклоняется, заглядывая своим сапфиром в мой цитрин. Видать уловил мой интерес. — Это цепочка моей тёти. — Я нахмурился. Обычно такое не носят на обуви. — Она умерла. Особо крупная капля ударила по носку его ботинка. Спокойно глядя то на меня, то на свою обувь, он снова улыбается. Кошмарно ощущается его спокойствие. Будь я менее хладнокровным в пределах своего осознания, я бы начал проявлять волнение. Хотя глупо будет предполагать, учитывая то, что я никогда не читал про эти психологические признаки и звоночки. Они звучат как-то сопливо и жалко. — У меня дома светлое есть. — Возможно, я зря делаю это и изначально нужно было бы пройти его мимо. — Зайдешь? — Ах, прямо как в средней школе. Застенчивый Сяо зовет меня в гости, зная, что его отец будет не рад. Только в этот раз без отца. И мы пошли. Уже без зонта правда. Дождь начал стихать, вроде. Дорога была серая и скучная, казалось, что вечная. Он шел расслабленно, пихнув руки в карманы. Моя поза была такая же, но почему-то, я чувствовал бьющую тревогу. В обществе мне всегда было тревожно. В его обществе — эта тревога кажется как будто иной. Но мне хотя бы не одиноко. Иногда он сходил с выдуманной линии, по которой шел. Иногда случайно задевал меня плечом. И вправду. В средней школе мы часто ходили вместе домой. В основном ко мне, из-за его матери. Я не то, чтобы стеснялся. Просто нелюдимый был. Да и не изменился в принципе. Остался тем же социофобом. Он тоже, кажется, не изменился. Все тот же социопат. Подъезд не одарил нас особым теплом, но это лучше, чем ничего. Он потопал на входе, стряхивая с ботинок капли воды. Интересная привычка, наверное с зимы. Я совсем не убирался в квартире. Если честно, то мое нутро кричало мне сделать это раньше. Вот, результат. Хотя опять же, Скарамучче очевидно будет плевать на это. Он просто прошел, разулся и снял с себя насквозь мокрую куртку. — Ну, чем удивишь? — Он оглядывается и поворачивается ко мне. — Не плохо ты устроился. С кем-то живёшь? Я отрицательно промычал. В общаге мне досталась одиночная комната. В плане, соседей не заселяли. Как на долго — понятия не имею. Но пока я этим наслаждаюсь. У меня все скромно. Достаточно крупная кровать, лишь бы спать можно было и пару плакатов на стене. Прошлые соседи оставили свои порнографические картинки на стене и вырезки из журнала «плейбой». На некоторых я все-таки не удержался, пару оставил. Хотя мне казалось, вешать порнографию на стену будет как-то… не эстетично. Скарамучча эти плакаты увлеченно разглядывал, изредка усмехаясь. — А твои музыкальные вкусы не меняются годами. — Признаться, но музыку я в последнее время не слушаю. — Любишь блондинок? Это было неизбежным. Он подметил два плаката, как раз те вырезки из журнала, оставленные какими-то студентами. Две девушки и обе блондинки. — Да мне вообще без разницы… — Меня, как ни странно, никогда не интересовала эта фигня, с выбором по цвету глаз, волос и так далее. Нудно. — Так у тебя эта… Ну была же, тоже светловолосая. — Это еще в школе было, зачем вспомнил. — Стыдно? — Я готов признаться, что мне безумно стыдно за то время. Сейчас я вырос, но мне кажется, что мне все еще пятнадцать. — Она же первая была, которую ты оприходовал. — Просто завались. — Дорого бы дал, лишь бы стереть ему память. — Тащи свое светлое, оценю. В шкафу был славный холодильничек, который зачастую и хранил все похожие напитки. И пачка табачных без фильтра скрашивает всю картину. — Слушай, может полное погружение? — составляя все на стол, если честно, я ни черта не понял из его слов. — Как в былые времена. Стоило оглянуться и пакетик, судя по всему с… винтом, много что рассказал. Я только невольно нахмурился, в знак удивления. От него стоило ожидать такого предложения. И я, так или иначе, особо против не был. — С пивом и сигаретами? Серьёзно? — Не хотелось бы, чтобы это звучало как отговорка, но сочетание и вправду странное. — А че? По-моему все великолепно. Под светлое порошок растирается на ура. — Убедительно. Я согласился. — Я уже не помню как это. — Первый раз произошёл в четырнадцать. Вместе с ним. И последующие происходили тоже с ним. А потом, Скарамучча неожиданно пропал. И я неожиданно бросил. Но чёртовы без фильтра не бросил, тоже из-за него начал. Возможно, не общался бы я ним в школе, моя жизнь стала бы успешнее. Может немного ярче цветом. Хотя, я не жалуюсь. Яркие цвета едкие и глазам неприятно на них смотреть. Он делал все аккуратно. Высыпал порошок на тарелочку, осторожно разделил все карточкой. Взял пластмассовую основу от ручки, заткнул одну ноздрю и втянул одну дорожку. Его руки лишь немного дрогнули, пока он протягивал ту же часть измученной ручки мне. И я повторил. Чувство не из приятных, скорее щекотно. Не думал, что снова буду этим заниматься. Скарамучча взял бутылку, вытянул мне навстречу и мы чокнулись. — За такую прекрасную встречу, получается… — Он всегда был плох в тостах. И мы запили все прохладным пивом. Таких вечеров у меня не было давно. Хорошо оно или плохо — понятия не имею. Но мне определенно хорошо. Скарамучча дал свои наушники, а подключили мы их к моему телефону. По одному наушнику в ухо и легли рядом на кровать, в ожидании эффекта. Наверное, звучит глупо, а на деле… да никак. Только спать немного хочется. Он изредка приподнимался, чтобы сделать глоток. Меня это почему-то раздражало. Самому пить не хотелось, как-то тошно. Еще с самого прихода мы не включали свет. За видимость в спальне отвечал уличный фонарный столб, на несколько этажей ниже. Тускло, но в глазах не рябит. — Такая хуйня, как ты это слушаешь… — Протяжно комментирует он новую песню. Я смутился. Хотя сил мне на это не хватало. — Я ее из твоего плейлиста добавил. — От этого она не перестаёт быть хуйней. Резонно. Через время, он достал сигарету. Я услышал только щелчок зажигалки, тихое шипение и выдох, который позже сопровождался неприятным запахом. Почему-то после этого, мне тоже захотелось курить. И я достал себе сигарету, пихнув в рот. Не находя в карманах зажигалки, повернулся к Скарамучче, дожидаясь когда он подпалит мою. Он тоже повернулся, пододвинулся и подпалил мою за счет своей. Не особо эффективно, но кажется весьма романтичным. Хотя сейчас ли думать о романтике и какой-либо эстетике? Пожалуй. — Ахуеть. Все такое серое и… пиксельное. — Язык у него заплетался. Он всегда казался мне таким красноречивым. В последнее время, я этого не замечаю. — Да ну, не. Оно не серое, просто менее насыщенное. — У меня серое. — Спорить я не стал, хотя доза казалась одинаковой. Дальше повисла тишина. В темноте колебались шторы за счет ветра, бьющего в окно. Он не двигался, даже не курил. И я молча лежал, ощущая как кровь в жилах кипит и перетирает порошок. Словно перетерли в порошок мои кости, нежели таблетку. Но это был весьма приятный экстаз. Ноги сковывало судорогой и руки немного дрожали. Было вроде холодно, а вроде жарко. Но нет мыслей. Они отчистились и ушли глубоко под кожу. Они еще всплывут, но сейчас к счастью ничего не мучает. — И как тебе? Быть отбросом. — Мыслей не было, пока он не начал говорить. Почему-то, когда Скар говорит, возникает неимоверно сильное желание заткнуть ему рот. Тряпкой какой-нибудь. Либо в качестве более извращенного варианта — зашить. Но вопрос он задал сложный. Будь я трезвым на голову, то сильно бы задумался. Я попытался, но ничего не получилось. Отбросом. Почему? — Ты еще не понял? Ты отброс, Сяо. Я. Я отброс. Почему? Понятия не имею. Скарамучче свойственно говорить странности и это очевидно. Мне казалось, что я знаю его как свои пять пальцев. Но нет, я до сих пор не могу предположить, с какой фразой он прервет молчание в этот раз. Оскорбление ли это? Тоже мне не совсем понятно. Порой он задает вопросы так, а смысл вкладывает в них совсем другой. Еще в детстве так было. Всегда так было. Он мог говорить плохие вещи о своей матери и быть готовым снести башку тому, кто оскорбит ее. Был готов нанести удар в дискуссии, которая, казалось бы, ничего в себе не несет. Иногда я думаю, что мы слишком похожи. Во многом схожи. А иногда — как от земли до солнца. — В этом мы с тобой похожи. — Он выдыхает легко, закапывая в этом вдохе тяготящие его мысли. Только сейчас я понял, что совсем не чувствую пустоту в голове. Это было заблуждение и временная ложь. В голове — море мыслей. Океан. И у него тоже, я чувствую. Хотя, мне ли, абсолютно неэмпатичному человеку, говорить такое? — Что в твоем понимании значит «быть отбросом»? — Сам подумай. Много ли себе друзей нашел в универе? — Нет. Я ни с кем не общался после поступления. Кто-то пытался. Двое. Или трое, я не запоминал. Даже через столь долгое время разлуки — он все помнит и знает. Как насквозь видит. — Ты не контактируешь с людьми. Бродишь по ночным улицам один, кроешься от дождя. Да ты, блядь, куришь сигареты без фильтра, чувак. Безотказно закинулся винтом, ты мучаешься от кошмаров и боишься собственных слез. Ты агрессивен. Несомненная правда. — Ты не питаешь ничего положительного к миру, чувствуешь наказание судьбы и наказываешься сам. Я ненавижу людей, черт возьми. Все живое ненавижу. — Его голос резко дрогнул на последнем предложение и он замолчал. Повисла очень тяготящая тишина. Мне даже приходилось задерживать дыхание, лишь бы не нарушать этот час спокойствия. Но прошло не больше десяти минут. Может даже меньше. Ни звука. Совсем. Ни вздоха, ни всхлипа и даже дыхание почти не ощущается. — Ты плачешь? — Ни с того, ни с сего спрашиваю я. Но в этот раз даже предположить не могу, что получу в ответ. В комнате стало очень душно. Безумно. И очень влажно. И сыро. Будто бы меня запихнули в подвал. Холодный и душный, где каждая клетка пространства содержит в себе пыль. Это было нестандартное ощущение. Стало зябко. Не то, что бы не ощущалось подобное раньше. Но сейчас все это разом и резко нахлынуло. Окутало. Что-то вязкое. Темное и тягучее. Но нет. Вот, секунда и я снова в темноте, что бьет в глаза синевой с улицы, в мрачной общажной комнате. — А ты? — Он сказал это ровно и спокойно. Тихо и без излишностей в виде дрожаний голоса, всхлипов… И только сейчас я заметил, что ресницы влагой отдают к щекам. Картинка смазана вовсе не из-за наркотиков. — Вот и я о том же. Кровать прогнулась и тогда я понял, что он повернулся ко мне. Я только сейчас заметил. что музыка не играет. Наушник выпал и звучание из него еле доходит до слуха. Повернувшись к нему лицом, мои глаза сразу прошлись по нему. Кажется, что он совсем ничего не ощутил от своих же слов. Но стоило ему, как специально, немного повернуться и его лицо озаряет тонкая полоса мутно-белого света с улицы, что пробился в маленькую щелку меж шторами. И мокрый след под глазами легко блеснул мне на встречу. Он выглядел крайне уставшим, но в ту же секунду, внимательно глядя мне в глаза, он улыбается. Надменно и насмешливо. Его губы подрагивают, но улыбка уверенно держится. Ресницы дергаются, а ладони ужасно холодные. Прямо как мои ледяные. — Ты слаб. — И улыбку как рукой смахнуло. Я не хотел плакать, но это он виноват. Так или иначе, слезы лить не выходило, больно мало их скопилось, чтобы выплакивать. Странно, но мне захотелось спать. А ему, видать, просто захотелось. Скарамучча значительно придвинулся, а его ладонь легла на мою шею, весьма прилично сдавив. — Ты слишком похож на меня. И меня это так раздражает. — Было до сих пор сыро, но стало жарко. Кровь свернулась в венах, но руки как теплели. Но ладошки просто потели, оставаясь холодными. Его глаза в кромешной темноте светятся, интересный факт. Это всего лишь сброд нонконформистов, ей богу. Свет из его глаз перестал бить мне в цитриновые радужки, когда он медленно их прикрыл, лишая меня центра внимания. Так или иначе, шутки про селфцест будут уместны? Скарамучча целует, его ладонь сжимается на шее, но почему-то, я не чувствую в этом трудности. Он впился резко, но сейчас все происходит совсем не в его манере. Но и я не отличаюсь. Мне это тоже не подходит. Первое время он просто прижимался к моим губам своими. Да и я пошатнуться не пытался. Хотя хватка на шее у него цепкая, мне бы пришлось приложить усилий. Но в какой то момент, спустя десяток, или два, секунд, он начал переминать мои губы. Отстраняться и напирать снова, легко оттягивая нижнюю. От него несло сигаретами, а губы горчили светлым пивом. Губы его были шершавые и крайне чувствительные, за счет многочисленных ран путем самоповреждения. Иначе говоря, он грыз губы и со стороны это было очень видно. Я ожидал, что они были такими. Я предвкушал это ощущение еще до начала данного момента. И мне показалось это отвратительным. Его вторая ладонь покорно сжимала ткань собственных джинс. И я ни в коем случае не посмею прикоснуться к нему. Понятия не имею, как в немой тишине мы придумали это строгое правило. Наверное это он и имел в виду. Я силен лишь визуально, но если докопаться глубже, кульминация моих эмоций и чувств огорожена тонким слоем стекла. Пробить легчайше. И он такой же. Мне стало даже стыдно. Таких чувственных поцелуев у меня даже с девушками в жизни не было. Но тут Скарамучча. Черт возьми, мы знакомы с детства. Какого он творит? Его ладонь с шеи перебирается к затылку, цепко сжимая волосы у корней. А вторая легла на мое плечо. Запрет — глупая выдумка, которая служила способом защитить свою гордость. Но тут никого нет. Несдержанно я цепляюсь за загривок, другой ладонью захожу к затылку. В висках начало отдавать пульсирующей болью. Сердце готово к черту пробить ребра. Внутри стало тянуть. Мерзко. Когда ладонь Скарамуччи ощутимо начала дрожать, меня словно пробило. Социум никогда не примет, я буду отвергнут. Я отброс и я подтвердил свое звание, но мне чертовски нравится. До тошноты к себе нравится. Руки трепетно хватаются за чужие волосы, а ком слез так неожиданно подступил. Но думаю, показалось. Это лишь возникший вопрос застрявший в горле. Я никогда не требовал близости, но сейчас требую ее от парня. Я требую и меня от этого тошнит. Скарамучча давит на плечи и переваливается на спину, делая глубокий вдох. На его ранее сухих губах виднелся блеск слюны. Он раскрыл уста, кажется желая сказать. Но быстро их сомкнул. Извиниться хочет, подумал я. — Омерзительно, правда? — То, что мы чувствуем одно и тоже уже начало меня напрягать. И нет, я никогда не поверю в родственные души. — Знаешь, Сяо — Когда его губы округлились в момент произношения моего имени, мне захотелось снова его поцеловать. Как же я был жалок. — Судьбы ведь не существует. А ты все равно подошел ко мне на улице. Я приподнялся, лежа почему-то дышать было сложнее. — Ты раздражаешь меня тем, что похож на меня. Почему-то мы так близки, а ты меня невероятно бесишь. — Врешь. — Неожиданно для самого себя, я прервал его. — Перестань ненавидеть себя и ты все поймешь, идиот. В ответ он улыбнулся мне. Натянуто и даже холодно. И мы легли спать. Этот день как чернила, пролитые на белый лист моей рутины. Теперь я, кажется, ненавижу себя еще больше. И теперь я чувствую тяжелую нужду в человеке, хотя казалось бы, я ненавижу людей.